Из гостиной лился рассеянный белый свет. Тело ломило. Желудок резало от боли. Ужасно хотелось пить. Ощущение было такое, будто всю ночь меня колотили маленькими острыми кулачками и только под утро оставили в покое. Я протерла глаза, приподнялась на локтях и огляделась. Что я делаю у кабинета Аскольда, да еще на полу?
Пара блаженных мгновений неведения – и реальность вместе с воспоминаниями обрушилась, придавив к ламинатным плиткам. События предыдущего дня одно за другим встали в памяти, безжалостным лезвием иссекая то, что осталось от моей души.
Свадьба. Смерть Аскольда. Визит Маргариты. Моя находка на обратной стороне дарственной. И отчаянная просьба, которую Лестер в виде исключения решил сначала услышать, а потом выполнить.
Последнее, что я помнила, – как мы с ним вернулись из морга, а тело Аскольда, накрытое простыней, приземлилось аккурат по центру кабинета. Лестер не стал заморачиваться: вызволять тело из холодильника, перетаскивать на каталку, незаметно вывозить из здания, обезвредив камеры. Он просто взмахнул рукой, и картинка вокруг схлопнулась.
– И что ты собираешься делать? – Лестер вальяжно приземлился на необъятный письменный стол Аскольда и начал бездумно открывать и закрывать ящики, изредка трогая предметы внутри. – Видишь, мне так интересно, что я даже помог тебе. Ну? Удиви меня.
Я неуклюже поднялась, чувствуя, как каждая клеточка тела ноет при движении, и побрела в ванную.
В морге с Аскольда смыли кровь. Раны на запястьях и под сердцем выглядели едва заметными порезами. Казалось, если вложить руку в его неподвижные пальцы, он легонько сожмет их в ответ.
Я пустила воду, избегая смотреть на себя в зеркало. Включила электрическую щетку, принялась сосредоточенно водить по зубам. В голове снова зазвучал голос Лестера:
– Мы будем его расчленять? – Он распотрошил найденную в недрах ящика колоду карт и принялся обмахиваться ими, как веером.
– Нет.
– Тогда что – оживлять? Ты снова пожертвуешь половиной души? А нет, прости! – Лестер взмахнул изящной длинной кистью. – У тебя же осталась всего половина.
– Лучше подожди за дверью.
– Да вот еще! Мне любопытно, насколько ты сбрендила.
Паста во рту кончилась, а я продолжала елозить щеткой по зубам. Почему я не проверила вчера утром пульс Аскольда? Хотя что бы это изменило? Кто вообще умирает от стигматов?.. Впрочем, раньше я думала, что и от порчи не бывает вреда. Что он имел в виду под фразой «Я отдал тебе свое»? На первый взгляд как будто очевидно: это была его квартира, он переписал ее на меня. Тогда зачем надпись?..
Я тряхнула головой. Если не отвлекусь, то просто лопну от вопросов. Нужно поехать в институт – пары же никто не отменял. И реклама сама себя не настроит. На прошлой неделе я готовила к запуску макет для магазинчика дамских часов, но так и не закончила.
Я прополоскала рот и подняла глаза. Из зеркала на меня смотрела измученная девушка в темно-коричневом худи. Лицо у нее было осунувшееся, глаза – усталые, потускневшие.
Какой сегодня день недели? Вроде бы вчерашнее утро началось с подготовки к свадьбе. А свадьбу назначили на понедельник. Я еще возмущалась: кто проводит свадьбы по понедельникам? Аскольд только хмыкнул в бороду и пробормотал: «Тот, кто думает, что мир крутится вокруг него».
Пальцы вцепились в раковину. Дышать. Вдох, медленный выдох.
Надо привести себя в порядок. Я плеснула в лицо ледяной воды. Провела деревянной щеткой по волосам. Потом скинула одежду, прошла в комнату и выбрала из шкафа черное деловое платье с белой оторочкой на рукавах – может, хоть оно меня организует? Тщательно накрасилась, закрутила волосы в пучок. Осталось выпить кофе, и стану похожа на человека.
На дисплее кофемашины я ткнула в «капучино» и на автомате подумала, что Аскольд всегда выбирал «эспрессо».
Хватит, Вера.
Я замерла с чашкой в руках. Если свадьбу назначили на понедельник, то сегодня должен быть вторник. По вторникам нам обычно ко второй паре. История, потом социология. Можно пропустить разок… Хотя я и так прогуляла вчера весь день. Сколько времени, интересно? Сделав глоток, я глянула на настенные часы – и чуть не поперхнулась.
Часы показывали ровно три.
Чашка со стуком плюхнулась рядом с клеткой. Веля выглянул из домика, понюхал воздух и спрятался обратно. Три часа! Сколько же энергии ушло на то, что я сотворила?
– А тебе наша Альбиночка ничего за такое не сделает? Твое-то время закончилось…
Лестер вытянул шею – видимо, чтобы лучше видеть. Но смотреть было не на что. Главное происходило у меня внутри. Я опустилась на корточки рядом с обнаженным телом Аскольда и прижала ладони к полу. Закрыла глаза, вспоминая лед Озера. Твердый, как алмаз, и прозрачный, как стекло. Только на Озере лед скрывал души мертвых, а здесь будет хранить тело, пока не придет время.
Температура в комнате резко упала.
– Ну, и зачем ты это сделала? – скептически спросил Лестер.
Сил на ответ не осталось. Я смогла только подняться и шатаясь дойти до двери.
– Ты же не сможешь его оживить! – настойчиво донеслось мне в спину.
– Я найду… – губы еле двигались. – Найду… способ.
– Какой? – Лестер возник у меня прямо перед носом. – Первенца уже пообещала, теперь что? Себя? Родителей? Нельзя торговаться с Богом вечно!
Я хотела оттолкнуть его, но рука прошла сквозь воздух. Из последних сил я дернула дверь и вывалилась в коридор.
– Потом… – прошептала я, сворачиваясь на полу. – Я найду…
Вспомнив все окончательно, я решительно прошла в кабинет – и замерла на пороге. По центру темно-серого ковра возвышался ледяной гроб.
Строго говоря, это был не совсем гроб. Скорее, голубовато-прозрачная цельная глыба размером с небольшой платяной шкаф. Сквозь лед виднелись тонкие запястья, впалая грудь с ровной линией под сердцем и умиротворенные черты знакомого лица.
Я несколько раз глубоко вдохнула ледяной воздух. Коснулась гладкой поверхности и провела по ней кончиками пальцев.
Лестер заверил меня, что за десять часов в холодильнике тело не начало разлагаться. И действительно, Аскольд выглядел мирным и безмятежным, словно просто спит и вот-вот откроет глаза.
Ладонь легла поверх застывшего лица. Вчера мне казалось, что оживить его будет проще простого: нужно всего-то разморозить Ледяное Озеро, достать душу и вернуть в тело. Но как это сделать? И кто может это знать?
Кроме Смотрящих, никто не приходил на ум. Александр наверняка скажет, что я заигралась в Бога, а Кирилл потребует что-то взамен. Может, снова попытать счастья у Лестера? В конце концов, один раз он уже помог.
По квартире прокатилась навязчивая мелодия – звонили в дверь. Журналисты? Они вроде не знают адреса. Маргарита? Она бы предупредила заранее.
Я плотно прикрыла за собой дверь кабинета, на цыпочках подошла ко входной и заглянула в глазок. С другой стороны стекло закрывало что-то белое с темными строчками.
– Оперуполномоченный Станислав Беленький, – донеслось из общего коридора.
Мне стало жарко, потом резко холодно. Я заставила себя глубоко вздохнуть. Ему, наверное, нужно проверить разные версии. Аскольд – заметная фигура. Победитель телешоу. С ним до сих пор на улице иногда фотографируются.
Фотографировались.
– Вера Александровна? – позвал приятный низкий голос. – Вы дома?
Я молча отступила. Притвориться, что меня нет? Антон велел не переживать, если кто-то заглянет побеседовать… Но это было до того, как труп Аскольда исчез из морга.
Я в последний раз глубоко вздохнула и щелкнула замком. На пороге стоял лысый мужчина головы на две выше меня, в джинсах и свободной кожаной куртке. Он был поджарый, но странно нескладный, с длинными руками и бегающими, глубоко посаженными глазами.
– Здравствуйте! – Оперуполномоченный Станислав Беленький глянул мне за спину. – Не возражаете, если я войду?
Как будто у меня есть варианты.
– Заходите.
Я посторонилась. Кровь бешено стучала в висках. Сквозь этот шум я даже толком не слышала чужое сердцебиение.
– В гостиной будет удобно? – предложила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Вполне.
Не спросив про обувь, оперуполномоченный прошел вглубь коридора. Туфли шаркали по паркету, руки болтались по бокам, делая его похожим на сутулого орангутанга.
Я поспешила вперед, чтобы он случайно не свернул в кабинет.
– Сюда, пожалуйста.
В гостиной мужчина приземлился на край кожаного дивана, широко расставил ноги и достал блокнот.
– Вчера около девяти часов тридцати минут скончался Матвей Матвеевич Горячев, также известный как Аскольд Мирин, – сообщил он, внимательно глядя мне в глаза.
Я кивнула, ожидая, что он спросит, где я была вчера в девять тридцать утра, и даже начала вспоминать неправдоподобную версию Антона, но оперуполномоченный неожиданно спросил:
– В каких отношениях вы состояли с Матвеем?
– Я… гм…
Что ему сказать? Что я по-дружески полтора года прожила с мужчиной в соседних комнатах? Тогда следующий вопрос будет, зачем ему и мне это понадобилось, и придется выдумывать на ходу. Тогда что – мама выгнала из дома? Сгорел домик на кладбище?
– В романтических, – пробормотала я, разглаживая на коленях кромку черного платья.
За время, что провела рядом с Аскольдом, я привыкла выбирать черные вещи. Сейчас это было даже на руку – выглядело, будто я ношу траур.
– Как давно вы были знакомы?
– Полтора года.
– А как давно живете вместе?
– Полтора года, – убито повторила я. – Мы быстро съехались.
Вопроса «почему» я ждала, как удара, на ходу пытаясь составить версию о неотразимом чернокнижнике в элегантном пальто. Но оперуполномоченный спросил совсем другое:
– Можете рассказать о нем? Было что-то необычное в его поведении? Может, он был чем-то расстроен в последние дни?
Я всмотрелась в лицо мужчины. Что-то в нем было от Ромашки, бывшего сослуживца Антона. Тот тоже обладал незапоминающейся внешностью, хотя сам все подмечал.
– Не уверена… Возможно, немного уставшим. У нас было много дел в последние дни. Готовились к свадьбе друзей. К тому же у него всегда было много работы.
– Много работы, – чуть приподняв седую бровь, задумчиво повторил оперуполномоченный и что-то записал в блокноте. – А вы как относились к его работе?
– Нормально.
Оперуполномоченный окинул взглядом гостиную – задержался на плазменном телевизоре, который ни я, ни Аскольд почти никогда не включали, перетек на люстру с вычурными золочеными плафонами и остановился на моей правой руке. Я опустила глаза – он смотрел на бриллиант на безымянном пальце.
– Это ваша квартира, – снова не то спросил, не то сообщил оперуполномоченный.
– Да.
– Свадебный подарок?
Я покрутила кольцо, стараясь выиграть время. Сказать ему, что я понятия не имела о дарственной? Или лучше соврать? А если соврать, то что?
– Мы это не обсуждали, – наконец сказала я.
Карие глаза опера чуть сузились.
– Мужчина дарит вам квартиру, а вы это не обсуждаете?
Я прислушалась к его сердцебиению. Сердце билось ровно, но оперуполномоченный зябко повел плечом, и я подумала, что ему тут некомфортно.
Надеюсь, что ему некомфортно.
– Он же черный маг, – как можно более загадочно проговорила я. – Знал все наперед. Мало ли…
– Измену он тоже мог предвидеть? – сухо перебил опер.
Пальцы, наглаживающие кромку платья, на секунду сжались – я заставила себя их расслабить. Ну конечно. Сейчас у него все сложится в логичную картину. Если мы с Антоном якобы укатили вместе со свадьбы, а Аскольд якобы убил себя из-за этого… То во всем виновата я.
Кто же просил тебя вмешиваться, Антон?
– Возможно, – осторожно ответила я и впервые подумала, что могла бы решить это быстро. Если ситуация совсем испортится. И другого выхода не будет…
Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Сердце мужчины напротив билось бодро и четко, как у спортсмена. Он не боялся, ничем не болел и уж точно не собирался сегодня умирать – если только ему не помогут. Под пальцами по-прежнему была ткань платья, но кроме нее я чувствовала легкую ритмическую отдачу. Пульс.
Опер прокашлялся.
– Вы не знаете, куда мог пропасть его труп?
Я заморгала.
– Его… Простите?
– Его труп пропал сегодня ночью из морга. Вы не знаете, кому он мог понадобиться? – повторил оперуполномоченный, и его взгляд только что не впился мне в кожу.
– Вы меня спрашиваете? – я знала, что заплакать не получится, но надеялась, что хотя бы глаза заблестят.
– Вас, – спокойно подтвердил он.
Цепкий взгляд напротив нравился мне все меньше. Как же его отвлечь?
– Я понятия не имею. Хотя… Вроде бы труп черного мага – это источник силы, которую можно перенять. Я такое слышала.
Брови опера нетерпеливо дрогнули.
– Вы знаете кого-то, кто мог бы быть в таком заинтересован?
В памяти всплыл образ женщины, которая пришла на психфак. Черные волосы, цыганская юбка. Как она сказала? «Он забыл, что защищать нужно в первую очередь себя»?
Оперуполномоченный подался вперед:
– Вы что-то вспомнили, – заинтересованно заметил он.
– Одна женщина предупреждала меня, – призналась я. – Сказала, что Аскольду… то есть Матвею грозит опасность.
– Она представилась? Как она выглядела?
Я рассказала, что вспомнила. Опер заметно оживился: принялся строчить в своем блокнотике, спросил, знала ли я других коллег Аскольда, – я отправила его к Маргарите, спросил про родителей – я пообещала прислать номер мамы Аскольда. Поднялась, надеясь, что опер наконец уберется, но он внезапно спросил:
– Вы не против, если я осмотрю кабинет Матвея Матвеевича?
«Лестер, ты меня слышишь?»
Я следовала за сутулой спиной Станислава Беленького, прислушиваясь к его ровному сердцебиению. Кто-нибудь вообще поверит, что он умер от остановки сердца? Да еще в квартире человека, который сам недавно скончался.
«Лестер, ну пожалуйста!»
То, что опера можно было просто не пустить в кабинет, мне пришло в голову спустя минуту после того, как я беспомощно кивнула. Если бы у него был какой-то документ с официальным разрешением, он бы так вежливо не осведомлялся, верно? И наверняка не звал бы меня Верой Александровной… Но об этом я подумала слишком поздно.
«Лестер, я сейчас убью невинного человека. Ну ты же слышишь меня!»
Оперуполномоченный повернул в сторону спальни Аскольда – кабинет был в соседней с ней комнате. Я нарочно отстала, пытаясь придумать хоть что-нибудь, но в голове, как назло, стучала одна-единственная мысль: глупо. Глупо было впускать его. Глупо полагать, что я смогу обмануть кого-то с опытом и навыками похлеще, чем у Антона. Глупо тащить труп домой.
И убивать человека, потому что я не придумала достаточно правдоподобную ложь, тоже глупо.
Время растянулось на мириады крошечных решений: шагнуть ближе, вдохнуть запах старой помятой кожи, протянуть ладонь к широкой спине…
Оперуполномоченный взялся за ручку.
Сердце билось у меня прямо под пальцами. Отчетливо потянуло знакомым холодом, какой стоит вблизи Озера.
– Подождите! – воскликнула я, но он уже толкнул дверь.
Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук-тук… На секунду мне показалось, что бархатная ткань легла на плечи и стальные наручи обхватили запястья. Но тут в голове мелькнула картинка: больничная палата с задернутыми шторами, старческая рука со вздутыми венами, кислородная маска на лице…
Этот человек умрет не сейчас.
Я отдернула руку.
– Хм… – задумчиво пробормотал оперуполномоченный, оглядывая помещение.
Я втянула в себя воздух, с запозданием отметив, что он не ледяной, а обычный, комнатной температуры. Оперуполномоченный двинулся к столу, и я наконец увидела: там, где меньше часа назад возвышался гроб, не осталось даже мокрого пятнышка. Кабинет был пуст.
Кажется, я покачнулась – опер обернулся и шагнул ко мне.
– С вами все в порядке?
Серый ковер разросся, заполнив собой пространство. Пришлось дышать на счет, тщательно вдыхая через нос. Не хватало еще свалиться в обморок, потому что Лестер в очередной раз решил подшутить надо мной. Конечно, отзываться на крики о помощи ему неинтересно. Гораздо забавнее в последний момент перевернуть все с ног на голову и посмотреть на мою реакцию.
– Вера Александровна?
– Со мной все в порядке, – жестко ответила я, развернувшись на пятках. – Я подожду на кухне, если вы не против. Мне тяжело здесь находиться.
Когда Станислав Беленький покинул квартиру, я мысленно крыла Лестера всеми ругательствами, какие знала. Только дверь за опером закрылась, я рявкнула:
– Лестер, твою мать!
Вчера он появился почти мгновенно. А сейчас зачем отзываться, верно? Лучше хихикать где-нибудь, наблюдая за моими метаниями. Я встала посреди коридора, пытаясь вспомнить какой-нибудь более эффективный способ его вызвать, но в голову ничего не шло.
– Лестер, куда ты его дел?!
Ничего.
– Лестер!
В глубине квартиры завозился Веля.
– Клянусь, я найду тебя и выдеру…
– Ну и чего ты орешь? – Лестер материализовался передо мной, прижимая к груди запеленутый сверток. Он был в свободной рубашке с туго закатанными рукавами, волосы убрал в хвост. – Тебя слышно даже в аду. «Лестер, Лестер!» Что «Лестер»? Что опять у тебя случилось?
Ребенок в его руках заворочался и тихонько, жалобно захныкал.
– Ты что, в няньки подался?
Лестер к чему-то прислушался и, смахнув с лица пару выбившихся прядей, положил младенца себе на плечо. Одной рукой поддерживал почти безволосую головку, другой похлопывал ребенка по спинке.
– Ага. Так чего ты вопишь?
Фраза о том, что прятать труп Аскольда было плохой шуткой, замерла на губах. Лестер выглядел озабоченным – последний раз я видела его таким, когда меня ужалила гадюка.
– Ты не переносил Аскольда? – убито спросила я.
– Что, кто-то упер твоего мертвого друга? – Лестер заходил по коридору, покачивая ребенка. Из-за острого плеча на меня смотрели горящие синим глаза.
– Хм. Да. А что с Альбиной?
– «Что с Альбиной…» – едко передразнил Лестер. – Вы такого наворотили, что сам дьявол ногу сломит. Ну-ну, моя драгоценность, не плачь. Сейчас мы вернемся домой, и ты покушаешь…
Мои и без того холодные ладони похолодели еще больше.
– Так ты не знаешь, куда делся Аскольд?
Младенец не отрывал от меня застывшего взгляда.
– А ты подумай своей головушкой. Кому под силу переместить гроб из одного места в другое, не прикасаясь к нему?
– Кому-то типа тебя?..
Младенец недовольно засопел.
– Сейчас, Святушка, сейчас, – заворковал Лестер и начал сильнее покачивать ребенка.
Спустя мгновения они растворились в воздухе.
– Стой! Как вернуть душу из Озера? Лестер!
Но его уже не было. Я с досадой пнула плинтус. «Кому под силу переместить гроб из одного места в другое».
– Смотрящим? – без особой надежды спросила я в пустоту.
Ответа не последовало.
Таксист врубил песню про яхту и парус, а я пыталась сосредоточиться на прыгающих перед глазами сообщениях. Маргарита написала, что похороны отменяются. Кто-то – видимо, журналист, так и не сумевший мне дозвониться, – наприсылал ссылок на статьи и попросил их коротко прокомментировать.
Я открыла первые. «Девушка бросила мага прямо на свадьбе»; «Аскольд Мирин покончил с собой из-за несчастной любви»; «Трагедия по вине изменщицы». Внизу последней странички красовалось неизвестно откуда взявшееся фото, где мы с Аскольдом выходим из кафешки. Я склонила голову, уставившись в телефон, Аскольд положил руку мне на спину и с нечитаемым выражением смотрел в камеру.
«Наша редакция выяснила, что черный маг Аскольд Мирин, кумир тысяч молодых девушек по всей стране, остановил свой выбор на студентке, которая ни во что его не ставила».
Внутри заворочались отголоски злости – зыбкой и призрачной, как мираж в пустыне.
Завибрировал айфон. На экране высветилось «Антонина Сергеевна». Что ей сказать? «Я не виновата в смерти вашего сына?» «Я верну его?»
Я даже не знаю, кто украл его тело у меня из-под носа.
– Здравствуйте.
– Соизволила-таки! – пьяно выдохнула трубка. – Ты куда моего Матвейку… моего бедного…
– Примите мои соболезнования, – сдержанно сказала я.
– Соболезнования?! Тварь! Я все читала. Ты его специально, да? Специально… – Послышался грохот, как будто где-то упал стул. Или кто-то сам упал со стула. – Чтобы не делить наследство, да? Он все для тебя делал, кров тебе дал! А ты!
– Пожалуйста, не верьте всему, что пишут, – устало попросила я, и рука сама потянулась в сторону. Аскольд иногда еле ощутимо пожимал мои пальцы, внешне не меняясь в лице и никак это не комментируя. На время помогало.
– Признавайся, дрянь, это ты… – Снова послышался грохот, и звонок оборвался.
Я откинулась на спинку сиденья.
«Яхта, парус, в этом мире только мы одни», – жизнерадостно доносилось спереди.
Я открыла чат с Антоном. Вверху экрана продолжали загораться сообщения с просьбой прокомментировать смерть мага. Видимо, кто-то нашел мой рабочий аккаунт «ВКонтакте».
Большой палец замер над крошечной клавиатурой.
«Как тебе вообще пришло в голову, что я поехала бы с тобой в отель?»
Нет.
«На хрена ты влез?»
Слишком агрессивно.
«Я же тебя не просила».
Как маленькая девочка.
Ладно. Кому сейчас это поможет?.. Я потерла переносицу и открыла чат университетской группы.
«Привет. Кто-нибудь знает, как связаться с Мальвиной Никитичной, которая вела у нас практикум про суицидников? Она вроде принимает в медицинском центре?..»
Я выключила экран. Отвернулась к окну, за которым медленно проплывали одинокие высотки и заправки. Похоже, водитель решил добираться по МКАДу. Я прекрасно помнила путь от дома до маминой квартиры. Правда, в этот раз я ехала не к маме.
– Кафе «У Оскара»! – провозгласил таксист, притормаживая у знакомой неоновой вывески. И почему-то добавил, глядя на меня в зеркало заднего вида: – Девушка…
Я вскинула голову.
– Что?
– Поешьте там как следует, а?
Красные и синие вазочки на столиках сменились изящными подсвечниками. Передо мной стояла пустая чашка – третий за день кофе уже не лез, пришлось ограничиться чаем. За неимением пепельницы пепел с сигареты я стряхивала в нее. Думала заказать еду, но желудок немилосердно крутило. Я курила, наблюдая, как очертания домов за панорамными окнами постепенно проглатывает разрастающаяся темнота.
Телефон передо мной то и дело вздрагивал от уведомлений. Я быстро проверяла, что они не по работе, и выключала экран.
– Извините, пожалуйста, – произнес надо мной вежливый голос. – У нас нельзя курить.
У столика топтался парень в бежевом фартуке. Из-под кепки виновато смотрели голубые глаза, брови надломленно изогнулись.
– Простите, – я сделала вид, что собираюсь затушить сигарету. – Кирилл скоро подойдет?
– Кирилл Адамович вот-вот будет, – так же вежливо заверил официант и выразительно глянул на сигарету.
Я со вздохом вдавила ее в дно чашки. К горлу подкатывала тошнота.
Поговорю с Кириллом и поеду домой. Нужно отдохнуть. Но сперва – понять, куда делось тело Аскольда. И как достать его душу из Озера.
– О, Смертушка.
Напротив приземлился мужчина в серебристо-стальном костюме. Я не сразу его узнала: Кирилл выглядел лет на десять старше качка, которого я помнила с нашей последней встречи. Под застегнутым пиджаком и рубашкой виднелся упитанный живот, на тыльной стороне ладоней появились ямочки, округлый подбородок украшала почти полностью седая щетина. Неизменными остались только темные очки и полуулыбка на полных губах.
– Выглядишь не очень, – сочувственно заметил Кирилл и снял очки.
В темных радужках вился светло-серый туман. Я оглянулась на посетителей: никто даже не смотрел в нашу сторону.
Кирилл водрузил очки обратно на переносицу и заглянул в мою чашку.
– Ты вроде раньше не курила. Что, работа нервная?
Он сделал знак рукой, и ясноглазый парень быстро заменил мою чашку на стакан с водой.
Я сглотнула.
– Тебе нехорошо? – участливо уточнил Смотрящий.
– Нормально. Можно задать один вопрос?
– Всего один? Я думал, у тебя их много. – Подтянув идеально отглаженные брюки, он закинул ногу на ногу и любезно улыбнулся: – Слушаю.
– Ты знаешь, что произошло вчера?
– Имеешь в виду, знаю ли я, как ты обхитрила моего братца?
– Обхитрила?
– Ну да, – Смотрящий расплылся в ухмылке и стал похож на довольного кота. – Точнее, думаешь, что обхитрила. На деле, лапонька, – он посмотрел на меня в упор с нечитаемым выражением, – ты просто отсрочила неизбежное. Ну вернешь ты своего паренька. А дальше?..
– Он не собирался умирать.
– А никто обычно не собирается, – добродушно усмехнулся Кирилл, но голос и лицо его остались серьезными. – Только все мы под Богом ходим. И ты, и я. И дружочек твой. Но ты пробуй, пробуй… Мне даже интересно теперь, чем это кончится. Опять же, за братцем наблюдать забавно. Он чуть не лопнул от злости, хе-хе… Столько ждал, чтобы упечь душу твоего дружочка, а тот – фьють! – и в Озеро. Мне так понравилось, что я даже помог тебе, – мечтательно протянул он. – Безвозмездно.
Внутри прокатилась скручивающая волна, от низа живота к ключицам, – и закончилась очередным рвотным позывом. Я сглотнула. Что это такое? Только заболеть не хватало.
– Значит, это ты… забрал Аскольда? – сдавленно спросила я.
– Можешь не благодарить. Хотя вмешиваться нам нельзя… – с сожалением протянул Смотрящий. – Так что учти, Смертушка, в первый и последний раз.
К рези в желудке добавилась головная боль. Белые полоски на пиджаке Кирилла начали расплываться. Что я сегодня ела? Кажется, ничего. Здесь выпила только чай. Интересно, чаем можно отравиться?
– Слушай. – Кирилл привстал со своего места. Очки соскользнули вниз, и меня прожег взгляд туманных глаз. – Тебе, может, скорую вызвать?
– Какую скорую? Я же…
– Так ты умереть не можешь. А заболеть – очень даже.
Я с трудом поднялась.
– Не надо. Просто скажи мне, где теперь Аскольд.
– У Озера, – спокойно ответил Кирилл.
– А как достать его?..
Кирилл поднял вверх палец, заставляя меня замолчать.
– Сама сказала, Смертушка: только один вопрос. – Он вытащил из кармана тонкий мобильник и выжидающе посмотрел на меня.
– Что? – с трудом выдавила я.
– Жду, когда будет пора.
– Что «пора»?
Новый спазм сотряс желудок, и я бессильно осела в бархатное кресло.
– Вот теперь, пожалуй, пора. – Кирилл поднес трубку к уху. – Скорая? У нас тут приступ.
Вера, год и три месяца назад
В конце первой зимы мне казалось, что гул завывающих голосов повсюду – даже шкаф и тумбочка умоляют их убить. Ближе к середине января я поняла, что для зимы достаточно трех жертв – по одной на каждый месяц, – но в декабре еще пыталась откликаться на все вызовы. Я пропустила сквозь себя столько стекленеющих взглядов, леденеющих рук и сдавленных сухих хрипов, что и сама уже не прочь была отправиться на дно Озера. Всякий раз, когда очередной несчастный испускал последний вздох, осколки чужой души царапали мне грудь. Смерть ощущалась как неповоротливая, страшная глыба, как черный водоворот. И прежде других он засасывал меня.
После очередного вызова я сидела на застекленном балконе, бессильно уронив руки на колени, и думала, как глупо все вышло с расщеплением души. Совсем без нее сейчас было бы в разы проще.
– Вера? – Аскольд осторожно приоткрыл дверь балкона. – Можно?
Я перевела на него взгляд.
– Это же твоя квартира. Конечно, можно.
Аскольд тяжело переступил порожек. Видно, у него ныли суставы – на улице он стал чаще брать с собой трость, дома держался за стены. Ночами периодически не спал – я слышала, как он ходил по своей комнате. Сердце его билось то отрывисто и нервно, то нарочито медленно, словно он сам себя успокаивал.
– Она и твоя тоже. Ты тут живешь.
Аскольд доковылял до дивана-кушетки, на которой я сидела, и опустился так далеко, что между нами мог поместиться еще один человек. Дома он носил мягкие свитеры с широкими рукавами, в которых его худые руки казались совсем тонкими. Волосы забирал в куцый хвостик.
– Я хочу съездить на Родину. Пока еще могу, – сказал Аскольд без предисловий.
Я прислушалась к его сердцебиению. Сердце человека перед смертью начинало колотиться рвано и боязливо, словно и само знало, что ему осталось недолго. Сердце Аскольда билось вполне бодро.
– С тобой все в порядке.
– Сейчас – да.
Гул голосов в голове не прекращался. Я потерла виски.
– Мне надо поехать с тобой?
– А ты занята?
Я чуть не рассмеялась ему в лицо. Ничем не занята. Ни капельки. Всего-то подрабатываю Хароном на минималках.
– Куда ехать?
– Не очень далеко, – Аскольд поднялся, оттолкнувшись ладонями от сидушки. И уже в дверях уклончиво добавил: – В Германию.
Я никогда не выезжала за границу, не делала визы и понятия не имела, сколько на это нужно времени. Оказалось, если ты сопровождаешь Аскольда Мирина, всего три рабочих дня. В понедельник он спросил меня о поездке, а в пятницу мы сели в самолет «Москва – Берлин». Я не знала, можно ли мне уезжать, пока не кончится зима, но Смотрящие не появились в аэропорту, а других препятствий, кажется, не было. Да и Аскольд ничего не сказал. Прожив с ним почти четыре месяца, я уяснила, что этот человек и пальцем не пошевельнет, если не будет уверен в успехе мероприятия.
Мы приземлились в Берлине неприветливым дымчато-серым утром. Моих знаний английского едва хватило, чтобы понять пилота, объявившего, что в городе восемь градусов тепла. Немецкого я не знала вовсе. На паспортном контроле Аскольд взял меня за руку – мягко дотронулся до пальцев и сразу отпустил – и что-то сказал пограничнику. Тот тут же нажал на зеленую кнопку, и стеклянные двери за стойкой регистрации раздвинулись.
– Тут тепло, – сказала я, вдохнув на выходе из аэропорта неожиданно влажный воздух.
Аскольд тихо усмехнулся в бороду.
– На самом деле нет. Высокая влажность в сочетании с ветром дает ощущение холода. Сама скоро увидишь.
Спустя два часа мы приехали в туманный город с низким небом и разноцветными двух- и трехэтажными домиками. Если воздух в Берлине показался мне влажным, то здесь он был попросту мокрым. На лицо падали крошечные капли, которые нельзя было назвать дождевыми, но и игнорировать не получалось. Стоило нам выйти из старинного здания вокзала, в рукава пуховика ворвался промозглый ветер. Я поежилась.
– Балтийское море, – коротко прокомментировал Аскольд и сам плотнее запахнул воротник своего драпового пальто. – Наш отель недалеко. Можно дойти пешком.
Я не стала говорить, что прогулка с тростью в одной руке и чемоданом в другой, да еще под этим дурацким дождеветром, – сомнительное удовольствие. Перехватила ручку собственного чемоданчика и пошла рядом, пока Аскольд уверенно шагал вдоль мощеных улочек.
Голоса не затихли полностью, но доносились теперь словно сквозь плотно задернутые бархатные шторы. Это немного примиряло с отвратительной погодой, которая к тому же действительно ощущалась намного холоднее, чем… Стоп. Я замерла посередине узкой улочки. Погода!
– Вера? – Аскольд обернулся и вопросительно поднял бровь.
Я задрала голову – шапка съехала почти на самую макушку. Противные капли закапали прямо в глаза. В Москве зима обычно полностью повторяла мое настроение: когда было тяжело, шел ледяной дождь, в спокойные дни ветер стихал и шелковистый снег укрывал тротуары и крыши домов.
Я облизнула мокрые губы. Хочу, чтобы дождь прекратился. Хотя бы пусть ветер немного стихнет! Словно в насмешку очередной яростный порыв чуть не сбил меня с ног.
Ладно. Видимо, тут какая-то своя Зима. Я решительно взялась за ручку чемодана.
– Теперь я понимаю, почему у тебя такие крепкие нервы, – пробормотала я, стараясь не отставать от Аскольда.
Он что-то ответил, но ветер унес почти всю фразу. До меня долетело только:
– …недолго прожил.
Я надеялась на отдых в отеле, но Аскольд решил прогуляться туда, где ветер завывал громче всего. Мы вышли к мощеной набережной. Серьезно? Мы прилетели зимой посмотреть на Балтийское море? Серые волны сливались с таким же тяжелым серым небом и разбивались о борта пришвартованных судов.
Я уже смирилась с тем, что здешняя погода напоминала эпицентр шторма, и лучшее, что можно сделать, – не свалиться в воду от порывов ветра. Аскольд неподвижно стоял рядом и, чуть прищурившись, вглядывался в даль.
Я хотела спросить, о чем он думает, но вместо этого громко чихнула.
– Холодно? – без особого сочувствия поинтересовался Аскольд.
Я принялась рыться в сумочке в поисках бумажных платочков.
– Как мне может быть холодно… – Я снова чихнула. – Я же Зима.
– Тут нужны шерстяные вещи или привычка, – со знанием дела заметил Аскольд.
– Какая привычка! Я же и есть… – по щекам заструились слезы. – Мне не бывает… Апчхи! Да что ж такое!
Через пятнадцать минут мы стояли в ближайшем магазине одежды. Я не глядя схватила с полки темно-синий кашемировый свитер и такой же темный шарф и уже хотела отправиться на кассу, но тут за спиной деликатно кашлянули.
– Что? – Я обернулась.
В своем черном пальто и лакированных туфлях, которые умудрились сохранить лоск даже среди слякоти, Аскольд смотрелся неотъемлемой частью этого магазина – такой же безупречный и невозмутимый.
– Ты ничего не примерила.
Зажав шарф под мышкой, я встряхнула свитер.
– Он большой, видишь? Влезу.
Цепкий взгляд оценивающе скользнул по вязаному орнаменту, потом – по моей фигуре.
– Вот именно. Он большой.
Я вздохнула.
– Тебе охота ждать, пока я перемеряю полмагазина?
Лицо Аскольда стало отстраненным. Он внезапно заинтересовался выложенными на витрине перчатками и равнодушно пробормотал:
– Как знаешь.
Весь следующий день мы бродили по узким улочкам. Аскольд обещал показать мне знаменитый рыбный ресторан, а по дороге устроил небольшую экскурсию. Если бы не погода, я бы даже слушала с интересом – он оказался талантливым рассказчиком и знал такие мелочи, которые наверняка были известны не всем местным гидам. Но камни под ногами быстро стали скользкими от дождя, небо казалось сплошной свинцовой тучей, кирпичные домики вокруг тонули в белесом мареве, и я не хотела ничего, кроме как вернуться в отель.
– Слушай, может, поедим в номере? – предложила я, когда ресницы начали леденеть от дождя и ветра. После трех часов на улице не спасал даже кашемировый свитер. Я продрогла так, что выражение «холод, пробирающий до костей» перестало казаться метафорой.
– Мы уже почти на месте, – сдержанно ответил Аскольд.
Я вздохнула. Желание вернуться в теплый номер боролось с голодом.
Мы остановились напротив двухэтажного домика с остроконечной крышей, и тут я заметила, что мы мимо него уже, кажется, проходили.
– Ты что, заблудился?
– Ни в коем случае.
– Но мы проходили этот дом!
– Ты перепутала.
Что-то было в его голосе, что заставило меня поднять глаза. Аскольд смотрел мимо меня в окно первого этажа, на котором не было даже занавесок.
– Может, хочешь зайти?
– Сюда? – Аскольд повернул ко мне лицо, и впервые за время, что мы знакомы, я увидела в нем… растерянность?
– Ну да.
– Это жилой дом. Туда нельзя зайти просто так. Пойдем, ресторан буквально за углом.
«За углом» оказалось через квартал, но в итоге мы все-таки дошли до маленького одноэтажного здания с фигурой огромной рыбы на фасаде.
Я так замерзла, что вместе с коронным блюдом – белым сибасом – заказала себе крепкий ирландский кофе. Разумеется, через Аскольда, который без труда перевел официанту все, что я хотела.
– Ты тут родился? – спросила я после глотка горячего напитка, в котором виски по вкусу было даже больше, чем сливок.
Аскольд задумчиво кивнул.
– Значит, ты немец?
– По отцу.
Я подождала, не скажет ли он что-нибудь еще, но Аскольд снова погрузился в себя – обнял чашку пальцами и уставился в окно.
Я съела свою порцию, выпила кофе, а он все молчал.
– Долго ты тут жил?
– До шести лет. Потом мама решила вернуться в Россию. Забрала меня и запретила папе приезжать.
Я отстраненно подумала: «Кажется, со всеми мамами в мире что-то не так».
– Сочувствую.
– Она сейчас здесь, – вдруг мрачно выдал Аскольд, не отрывая взгляда от точки за окном.
Хорошо, что кофе закончился – поперхнуться мне было нечем.
– Так мы приехали к ней?
– Нет. Завтра отправимся домой.
Я сделала знак официанту и постучала пальцем по чашке – мол, повторите. И виски побольше. Но это в язык жестов не влезло – пришлось объяснять через Аскольда.
После второй порции по телу заструилось тепло.
– Аскольд, – твердо сказала я. Он наконец оторвался от окна и вопросительно глянул на меня. – Тебе надо с ней увидеться.
– Не думаю.
– А я тебе говорю! – Виски ударил в голову, и уверенности заметно прибавилось. – Иногда я спрашиваю людей перед… ну, перед тем, как забрать их, о чем они жалеют. И они всегда повторяют одно и то же: не сказали кому-то, что любят. Либо детям, либо родителям.
– Я не люблю ее.
Я сцепила перед собой странно потеплевшие пальцы. Когда у меня в последний раз были теплые руки? Лет в семнадцать, наверное.
– Слушай. Моя мама – причина чуть ли не всего плохого, что со мной случилось, начиная с подросткового возраста. Но она не умела по-другому. И твоя наверняка тоже. Они всегда хотят как лучше, понимаешь? А учебника «Как быть хорошей матерью» не существует. Надо сходить к ней, если это возможно.
Аскольд изучающе меня разглядывал. Сейчас он скажет, что я пьяна и нам пора в отель. А завтра мы улетим в Москву.
– Я могу пойти с тобой, – предложила я, почти уверенная, что он откажется. – Если хочешь.
Из Берлина мы возвращались втроем: я, Аскольд и Антонина Сергеевна, которая ради полета на целый день отказалась от спиртного.