– Джек, смотри, что у меня есть.
Я высыпал в миску пол-упаковки сухого корма и отошел, показывая, что не претендую на еду. Это был уже третий заход – корм из первых двух упаковок Джек проигнорировал. Последние два дня он только и делал, что лежал в углу на разложенном для него одеяле. Не ел, почти не пил. Вчера я выставил объявление о том, что псу требуется новый хозяин, но сегодня, снова увидев нетронутую миску, подумал: такими темпами объявление не понадобится. Новому хозяину будет некого отдавать.
– Джек, а Джек! Ну-ка подойди!
Дворняжка повел ушами, вяло стукнул хвостом, но остался лежать. Он позволял себя выгуливать, отзывался на имя, давался гладить, но не ел. Ветеринар, к которому я отвез его, сказал, что собака относительно здорова, без блох и вшей, а не ест, видимо, потому, что тоскует о прошлом хозяине.
– Джек, она не вернется от того, что ты не будешь есть.
Ноль внимания.
Я попробовал снова:
– Кому будет лучше от того, что ты лежишь и страдаешь? Хозяйка твоя точно не оценит. Ее больше нет, понимаешь?
Седые усы дрогнули, но это и все.
– Ну и помирай, если так охота.
Я вернулся за компьютер и включил видео «Бухучет в коммерческой организации». Курс программирования закончился для меня на третьей лекции. Через неделю я записался на курс по специальности, которую мама называла «самой надежной в мире».
– Учет незавершенного производства и готовой продукции обычно осуществляется путем составления подробных списков, – вещал лектор.
Я зевнул и обернулся к Джеку. Сколько собака может прожить без еды? Он и так худой, можно ребра пересчитать, когда лежит. Зачем вообще было забирать его… Нина хотела оставить себе, но Джек скалился и рычал на нее. А Лестер несколько раз повторил, что Нине нужен настоящий друг – только тогда он поможет мне с мамой. Хотя после того, что он заявил про детей Весенней Девы, я сомневался, что из этого что-то выйдет. Убить ребенка – не проблема, но выкрасть его и не попасться?.. Особенно если нынешняя Весна не отдает своих детишек, как это делала Фрося.
Я выключил лекцию.
– А главное, где гарантия, что это поможет? – сказал я вслух, повернувшись к Джеку. Тот не отреагировал. – И где гарантия, что он не врет?
Блестящие черные глаза безучастно наблюдали за мной. Джек напомнил мне своего тезку – моего собственного пса, которого заморозила Хельга. Он даже не успел толком ничего почувствовать…
– Вот ты туша мохнатая.
Открыв поисковик, я вбил «собака не ест что делать». Продравшись сквозь рекламу мночисленных ветклиник, нашел пару статей.
«Если ваша собака не ест и вы уверены, что она не болеет, возможно, ее подкормили домочадцы…»
Без меня Джека точно никто не кормил. Я и отлучался-то всего на пару тренировок.
«Раньше питался иначе…»
А хрен его знает, как он питался у своей старушки.
«Возможно, причина голодания – стресс из-за смены обстановки. Иногда помогает дать питомцу вещь из его предыдущего дома – игрушку или полотенце. Тогда он почувствует себя в безопасности».
Я крутанулся на стуле. Часы на ноуте показывали два. Вечером опять тренировка. Успею? Даже если да, вряд ли у Нины есть ключи. Разве что она снова прожжет дверь… Я оглянулся на безжизненного Джека.
Надо просто отдать его. В ветеринарке только за осмотр взяли пять тысяч.
– Вот ты!.. – тихо ругнулся я сквозь зубы и поднялся. Заостренные уши дрогнули. – Лучше бы я тебя там оставил!
Артём, 14:50
Салют спасателям:) Ты дома?
Нина, 14:51
А что?
Артём, 14:53
Хотел проведать. Нельзя?
Нина, 14:53
Можно…
Я отложил телефон и привычно потер место давно зажившей раны. До «Лихоборов» оставалась пара станций, поезд то и дело останавливался в тоннеле. Сиденье напротив пустовало, в черном окне отчетливо было видно мое лицо – некогда красивое, а сейчас осунувшееся и пустое. Светлые волосы, которые так нравились Юле, беспорядочно лежали на плечах – мне было лень их расчесать. Неудивительно, что Нина не торопилась сближаться. Иногда я сам себе был противен.
«Даже твоя мама не хотела с тобой жить», – произнес едкий голос в глубине подсознания, похожий на голос Эдгара. Раньше он любил повторять: никто, ни одна живая душа меня не любит. В глубине души я до сих пор считал, что он прав.
Прикрыв глаза, я провалился в воспоминание.
– Пожалуйста, забери меня! Обещаю, я больше не буду с тобой спорить! И к тканям не прикоснусь! Ничего не буду трогать!
Я стою у дома Спартака, прижимая к уху трубку. Мама не отвечает, поэтому я записываю ей сообщение на автоответчик.
Мне восемь. Спартак еще не сделал ничего плохого: ни разу не наказал меня, даже не наругал. Правда, дома армейская дисциплина: из-за стола встанешь, только когда доешь, спать ровно в девять, из школы, будь добр, приноси одни пятерки – четверки для дураков. А ты ведь не дурак, Тёмка?
Я выбежал из-за стола прямо посреди ужина и бросился на улицу. Только бы мама ответила…
Снова включается автоответчик. Я вижу, как из-за угла дома показывается мощная фигура. В руках у него нет ремня, только ключи, но я почему-то уверен, что на мне не останется живого места.
Мама наконец берет трубку.
– Что, сынок? – устало спрашивает она.
У меня вдруг пропадают слова. Я молча смотрю, как приближается Спартак. Еще шаг. Еще…
– У тебя все в порядке? Прости, тут связь плохо ловит. Я сейчас выйду на улицу…
– Можно, я к тебе приеду? – выпаливаю я на одном дыхании. – Я буду хорошим! Честно, я не…
– Тёмка, мы же это уже обсуждали. Тебе нельзя сюда.
– Но почему? Что такого случится, если я приду в избушку?
Мама вздыхает.
– Детям не место в лесу.
– Но ты же там живешь! Я буду жить с тобой!
– А ну марш домой! – Спартак нависает надо мной, и я чувствую, как подбородок предательски дрожит.
– Ты меня больше не любишь? – успеваю шепотом спросить я, прежде чем из рук вырывают трубку. – Мам!
– Не говори ерунды, – мрачно велит Спартак и, выключив звонок, подталкивает меня в спину. – Конечно, любит. Потому сюда и отправила.
– Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны, – раздалось под потолком. – Повторяю: поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны.
Я часто заморгал, пытаясь прийти в себя. Вышел вместе с пассажирами на перрон. Пока ждал следующий поезд, открыл новости, заскользил взглядом по строчкам – глаз зацепился за знакомую фамилию.
«В истории об исчезновении тела Аскольда Мирина новые подробности! В прессу просочилась информация: оперуполномоченный, который вел это дело, погиб от остановки сердца. Что это – совпадение или происки черной братии?..»
Это происки козы, которая слишком много может и слишком мало думает.
Давай, Вера. Убивай тех, кто тебе не нравится. Посмотрим, как быстро тебя поймают. А я пока для разнообразия попробую не дать кому-то умереть.
Я снова открыл чат с Ниной.
Артём, 14:40:
Джек два дня ничего не ест. Хочу попробовать раздобыть что-то из его старой квартиры. Поможешь?
Нина, 14:45:
Конечно.
Артём, 14:46:
Ты просто сокровище:)
Далеко в тоннеле загрохотал поезд.
Дверь была новая и явно очень крепкая. Мы с Ниной торчали перед ней уже добрых пять минут. Я пытался сообразить, как за пару дней кому-то удалось превратить старушечью нору в чертов бастион. Нина пыталась понять, сможет ли прожечь кусок дерева толщиной в пол-ладони.
– Лучше не надо, – предупредил я. И тут же добавил, смягчив тон: – Потом с соседом будут проблемы. Мы придумаем что-нибудь другое.
– Ты же сам сказал, что Джеку нужна игрушка из старой квартиры. – Нина уперла в пояс кулак, и под необъятной кофтой обозначилась талия.
– Я не знал, что там уже кто-то живет.
Я хотел приобнять ее за плечи, но Нина проворно увернулась. Ладно. Я отошел к лестничному пролету и сел на нижнюю ступеньку. Мы пробовали позвонить, но никто не отозвался. Оставалось либо ждать, либо пытаться вскрыть дверь. Снова.
– Вчера въехал, – недовольно пробормотала Нина. – Тоже мне племянник… Пока Марья Сергевна болела, хоть бы раз к ней пришел.
– Ты же не знаешь, почему он не приходил, – тихо возразил я. – Может, она была занудная и все время его ругала. Или бросила маленьким и не позволяла приезжать.
Нина обернулась. В каре-зеленых глазах отпечатался вопрос. Я уточнил:
– Я имел в виду гипотетически. Забей.
Она развернулась к двери.
– Но я же все равно могу…
– Не надо.
– Да какой смысл быть этой Осенней Девой, если даже собаке помочь не можешь! – Нина пнула дверь кроссовкой. – Мало того что на меня теперь все животные крысятся, так я еще и…
– Что?
Она покачала головой и вдруг прижала руку к двери. Прежде чем я успел отреагировать, там расплылось черное пятно.
– Да Нина, блин!
Нина хмуро переводила взгляд со своей руки на поврежденную поверхность и обратно. Пятно уродливой кляксой темнело на светло-коричневом фоне. До дыры так и не дошло.
В этот момент внизу хлопнула входная дверь. Послышались тяжелые шаги – кто-то с одышкой и мелкими паузами поднимался по лестнице. Вот будет весело, если это хозяин квартиры…
– Вы что тут забыли?! – прогремел грозный голос. На площадке стоял грузный мужик в длинном пальто и надвинутой на глаза старомодной шляпе. Судя по виду, он собирался двинуть Нину зажатым в руке кожаным портфелем, как только до нее доберется. – Ты что натворила, пакость малолетняя?!
Нина отступила к стене.
– Я ничего не делала.
– Как это не делала? А это что такое?! – мужик ткнул пальцем в пятно.
– Ничего она не делала. – Я нацепил доверительную улыбку и неторопливо поднялся. – Я все время тут сидел. Могу подтвердить.
Узкие глазки-щелочки впились в мое лицо.
– Значит, ты мне новую дверь и оплатишь.
Нина протиснулась между нами, и меня накрыл запах мокрой земли.
– У вас тут недавно жила собака, – затараторила она. – Может, остались какие-то его вещи? Лежанка? Игрушки?
– Слушай, девочка…
– Меня Нина зовут.
– А меня Тёма. – Продолжая улыбаться, я протянул толстяку руку.
Тот и не подумал ее принять.
– Я понял, Тёма, ты платишь за дверь.
– Да вы не понимаете! – вскинулась Нина, и запах земли усилился.
Я потянул ее за локоть:
– Пойдем.
– Это куда это?! – угрожающе прогудел толстяк.
– Да вы же…
Краем глаза я увидел, как коричневый рукав на массивной руке начал темнеть и скукоживаться, точно кто-то опалил его изнутри, и потащил Нину вниз по лестнице. Вслед понеслись обещания вызвать полицию. Нина пыталась отцепить мои пальцы, но я отпустил ее, только когда за нами захлопнулась дверь подъезда.
– Тебе надо научиться контролировать это!
– Мне? Мне контролировать?! – Она только что не дымилась. Даже кончики ушей покраснели. – Я не просила об этой силе! Никто не предупреждал меня, во что это выльется! Твоя мама просто поцеловала меня в лоб и сказала: «Береги себя!» вместо гребаной инструкции, как это все устроено! И вообще – можно было бы спросить, хочу ли я быть этой вашей Осенью!
– А ты хочешь? – я постарался добавить участливости в голос.
– Нет! – выпалила она и, насупившись, сложила руки на плоской груди.
На щеки мне упали холодные капли. Я задрал голову. Какого?.. Не было же туч! Взгляд вернулся к мрачной девочке напротив.
Когда-то давно среди лета полил ледяной дождь. Юля взбесилась, стала кричать, что это ее время и никто не смеет вмешиваться. Послала нас с Лехой найти того, кто это сделал. Точнее, ту – юную Зимнюю Деву, которая еще не умела контролировать силу. Мы приехали, но рядом с Верой оказался Антон. Я помню его взгляд, когда мы впервые столкнулись в электричке. Он смотрел на Веру, как мама-медведица – на единственного детеныша. Пришлось очень постараться, чтобы пролезть к ней у него под носом…
Дождь зарядил в полную силу.
– Да ежкин кот! – выругалась Нина. – Достало!
Меня тоже много чего достало, но я промолчал. Отошел под навес и осторожно потянул ее за собой.
– Что тебя достало?
Нина позволила увлечь себя. И когда я накрыл ладонями капюшон худи на ее спине, не отстранилась.
– Все, – горько выдохнула она.
– Все?.. – Я попробовал погладить ее по растрепанным волосам. Волосы были жесткие и, на мой вкус, слишком короткие.
– Как, блин, это контролировать? – Нина всхлипнула.
– А зачем тебе все контролировать?
– Я же…
Я осторожно провел большим пальцем по ее щеке. Тело в слоях безразмерного худи перестало дрожать, и сама Нина, кажется, постепенно успокаивалась. Надо было все-таки спросить, сколько ей лет…
Меня окутал запах мокрой земли, и в голову одно за другим полезли воспоминания: вот мама отталкивает меня, вот на моих глазах превращает здоровое дерево в труху… Я зажмурился. Желание закурить стало таким сильным, что я почти ощутил во рту горьковатый привкус.
Надеюсь, ты оценишь мои старания, Лестер.
– Тёма, слушай. – Нина вдруг отстранилась. – Может, в том домике что-то найдется для Джека? Он же вроде волшебный.
Я открыл глаза.
– В домике, – повторил я, разглядывая ее. – Может, и найдется. Хочешь проверить?
Она кивнула. И сама переплела свои пальцы с моими.
Нина шагала рядом со мной, притихшая и задумчивая. В лесу еще лежал снег: на верхушках деревьев, на сухих тонких ветках, казавшихся абсолютно черными на фоне быстро темнеющего неба. Несмотря на это, в воздухе отчетливо ощущалось тепло. Хотелось, как в детстве, стянуть шапку и ослабить шарф. Нина вообще шла без шапки и в расстегнутом пуховике. Она шагала уверенно, как будто прекрасно знала дорогу. Впрочем, может, она и знала. Или это избушка Осенней Девы звала ее?
Домик оказался таким же, каким я его помнил. Только вывеска «Ателье» исчезла. Бревенчатый, низкий, ветхий – один в один как из сказки про Ивана-царевича.
Приблизившись, мы услышали странный скрип, будто где-то на ветру мотало плохо смазанную дверь. На крыльце, медленно передвигая еле сгибающиеся лапы с белыми «носочками», показалась черная кошка. Глаза у нее были яркие, инфернально-желтые, а нос почему-то черный. Она издала странный звук – не то скрип, не то урчание – и остановилась. Я мог поклясться, что это странное создание не дышит.
Нина присела на корточки и протянула кошке руку. Прильнув к деревянному полу, та поползла вперед. Потом низко склонила ушастую голову и дала себя погладить.
– Ты тоже ее видишь? – спросила Нина, аккуратно перебирая пальцами черный мех.
– Да.
– Ну слава богу.
Я усмехнулся.
– Хочешь зайти внутрь? – предложил я.
Нина нехотя оторвалась от кошки. Подняла лицо к верхушкам деревьев и втянула в себя воздух.
– Такое ощущение, что я дома, – задумчиво проговорила она и ухватилась за мою протянутую руку. – Пойдем.
Внутри избушка не изменилась. В сенях повсюду висели обвязанные веревками веники трав – мне впервые пришло в голову, что их могла делать не мама, а ее предшественница. Я поднял голову и осмотрел ветхие балки. Кто построил этот домишко? Почему я его вижу? Разве ему не положено показываться только незамужним девушкам?
Нина бесстрашно вошла в основную комнату. Я знал, что там увижу, но все равно задержал дыхание, прежде чем последовать за ней. Эту картину я наблюдал два года подряд: застеленная красным шерстяным покрывалом кровать, над которой парила привязанная заклинанием моя душа; стол, за которым мама проводила дни и ночи, пролистывая старые книги, смешивая в склянках снадобья в попытках найти способ воскресить меня. Стол, за которым она решила, что единственный способ оживить кого-то – это обменять свою жизнь на его.
– Твоя мама жила тут постоянно? – Нина стояла в мутном свете маленького окошка и теребила в руках связку сухих трав.
– Да.
– А почему? Чтобы никто не мог ее найти?
– Вроде бы все Осенние Девы живут в этом домике, – ответил я, пристально ее разглядывая. – Ты чувствуешь с ним связь?
– Я чувствую, что сам воздух меня как будто обнимает. – Нина обхватила себя за плечи. – Это странно.
Из сеней, кряхтя и поскрипывая, притопала кошка. Откуда, интересно, она взялась? Ее точно не было тут раньше. Я присел на корточки и заглянул в желтые глаза. Грудка и бока у нее не шевелились, зрачки застыли. Не похоже на живое существо…
Тут меня осенило: когда-то Вера носилась с кошкой, которую заморозила. Я тогда отправил ее к маме. А мама не могла никого оживить. Разве что сделать вид.
– Тебя сотворила мама? – тихо спросил я.
Вертикальные зрачки не двигались. Я помахал перед кошкой рукой. Никакого эффекта.
– Слушай, может, в этих склянках есть что-то для Джека? – Нина привстала на цыпочки, водя рукой по самодельной деревянной полке.
Я не отводил взгляд от мертвой кошки.
– Похоже, все, что здесь есть, не предназначено для живых.
Нина обернулась.
– А для кого?
Я выпрямился, невольно вспоминая: на том самом месте, где я стоял, не так давно топтался другой мужчина, ниже и шире в плечах. Он носил спортивные костюмы и огромный крест на шее. И сколько бы мама ни прогоняла его, всегда возвращался…
– Не трогай его, Спартак! Как мальчику жить потом с такой дырой?! Она же не затянется!
– Он мертвый, ты не видишь, что ли? Он не оживет. Надо отпеть его! Закопать, как положено. Столько лежит здесь, это же богопротивное…
– Я сказала, оставь!
Шрам на предплечье дернуло. Рука сама потянулась туда, где когда-то красовался черный дракон, а еще раньше – круглые следы от ожогов. Теперь на их месте был уродливый бело-розовый кратер с рваными краями – после воскрешения рана заживала долго и дико болела. Нельзя было ее трогать, нельзя мочить. Только рассматривать, как едва прикрытое красное мясо потихоньку затягивается обрывками кожи.
Нина подошла ко мне с пучком трав в сжатом кулаке и скептически оглядела.
– Ты сейчас в обморок грохнешься.
Я заставил себя мягко улыбнуться.
– Спасибо за заботу. Со мной все в порядке. Пойдем?
Вот оно. Если Нина сможет просто так уйти…
– А как же Джек?
– Что-нибудь придумаем. Ты можешь отсюда выйти?
– Ну, если я не приросла к месту…
Света в избушке осталось совсем мало, но его хватило, чтобы заметить задорные огоньки в ее глазах.
Я первым вышел на улицу. В лесу уже совсем стемнело. Луны на небе не было, вокруг стояла сплошная темень.
Нина появилась через секунду.
– А как же кошка? Она останется здесь?
– Она не живая.
– В смысле?
– В смысле мертвая. – Я спустился по ступеням. Под ботинком скрипнула скользкая корка снега. – Темно уже. Тебя проводить? Родители волноваться не будут?
Нина поравнялась со мной. Было так темно, что я угадывал ее местоположение только по шуршанию одежды и осторожным шагам.
– Не-а, я одна живу. Ну как, одна. С сестрой, но она у парня тусит. Родители за городом.
– Ясно.
По дороге к станции я подсвечивал путь фонариком из телефона. Руку грела маленькая ладонь. Я пытался вспомнить, какие руки были у мамы. Помнил, что красивые, с длинными овальными ногтями и вечно исколотыми пальцами. А вот теплые или холодные…
– Я ведь смогу отдать силу? – спросила Нина, когда мы вышли к фонарям и дорожке.
– Сможешь.
– А что для этого нужно сделать?
– Пока не знаю, – задумчиво ответил я. – Но постараюсь узнать.
А еще я постараюсь узнать, могла ли мама не жить в этом злосчастном домике.
Проводив Нину до подъезда и пообещав написать о состоянии Джека, как только приеду домой, я тихо позвал:
– Лестер?
«Да, моя пуговка?» – тут же отозвался голос в голове.
– Ты можешь ответить на один вопрос?
Послышалось насмешливое хихиканье.
«Откуда я знаю, мой мальчик? Сначала задай, потом посмотрим. Только лучше вживую. Мне как раз нужна твоя помощь…»
Я вгляделся в россыпь белеющих у подъезда березок. Если у мамы был выбор, значит, она отдала меня по доброй воле. А если нет…
Натянув шапку на уши, я зашагал к метро.
Вечернюю тренировку пришлось отменить. Я собирался сперва заехать к Джеку, но Лестер настаивал: дело срочное. Поразмыслив, что корм и вода у Джека есть, а гуляли мы в два, я поехал по адресу, который прямо в голове продиктовал мне Лестер.
Домофон не работал, на пятом этаже было тихо. Не успел я позвонить в дверь квартиры номер тридцать два, как та беззвучно отворилась, и в проеме показался измученный Лестер. Белые волосы его были взлохмачены, шелковый платок перекрутился на шее, один рукав рубашки был закатан к локтю, другой опущен. Он прижимал к себе запеленутый сверток. Приглядевшись, я рассмотрел в отверстии крошечное лицо и щелки сомкнутых век. Лестер приставил палец к губам и кивком пригласил меня внутрь.
В темном коридоре было мало места. Под лавкой в углу в ряд стояло три пары детских ботинок. Быстро он…
– Ты их всех вместе убить хочешь? – спросил я. – А я тебе зачем? Засвидетельствовать смерть? Для этого, знаешь, зеркальце можно использовать.
Лестер закатил глаза.
– Знаю. Подержи-ка, – дождавшись, пока я сниму куртку, он всучил мне спящего ребенка. – Только осторожно. Поверь, ты не хочешь знать, чей это сын.
Я на мгновение растерялся: как его держать? Младенец напоминал завернутую в одеяло гусеницу и по ощущениям почти ничего не весил. Я осторожно переложил его на сгиб руки.
– Слушай, Лестер, если тебе просто нужна сиделка…
– Венечка, иди в комнату, сладкий, – промурлыкал Лестер, глядя куда-то в угол. И тут я заметил выглядывающего из-за двери худого мальчика. Короткая челка еле прикрывала покатый лоб, светлые глаза смотрели недоверчиво. Я не разбирался в детях, но этому было, кажется, не больше восьми.
– Я не Венечка, – пробубнил мальчик. – Я Вениамин.
– Конечно, птичка моя! – Освободившись от младенца, Лестер выпрямился, вдохнул тощей грудью и провел пальцами по волосам. – Вениамин. Потопали. И ты подтягивайся, пуговка.
Я остался стоять в темном коридоре. Невесомый младенец кряхтел во сне. Тоже мне, нашел няньку… Фрося своих отдавала, но у этого же должна быть мама!
Я со вздохом прошел в комнату. Единственным источником света здесь был широкий экран телевизора. Он освещал два детских лица: одно принадлежало худенькой девочке с золотистыми косичками, другое – мальчику, похожему на того, что назвался Вениамином. Дети сидели на широком диване, застеленным узорчатым пледом. У каждого в руках было по внушительному куску пирога. На экране крутили какую-то ерунду про фей.
Я опустил глаза на сморщенную мордочку младенца – тот спал. Удивительно.
Вениамин обошел диван и неожиданно жестко рявкнул:
– А ну подвиньтесь!
Девочка вскинула золотые бровки.
– Веник, ты задолбал!
– А ты молчи! – Вениамин отобрал у нее пирог и запихал в рот.
– Венька!!! – Девочка с силой пихнула его в бок.
От неожиданности мальчик осел на пол и уже занес кулак для ответного тыка, но тут перед экраном вырос Лестер.
– Сладкий мой, подавишься. – Вениамин тут же закашлялся, и Лестер ласково постучал его по спине. – А я что говорил? От такого и помереть можно. Ну-ка, поднимайся. Сам – ты же не маленький. Садись в уголок. Эдичка, котик мой, подвинешься?
Второй мальчик послушно подвинулся, и красный, упрямо дожевывающий свой пирог Веня втиснулся рядом. Девочка возмущенно хмыкнула.
– Ну вот, все в сборе, – проворковал Лестер. – Можно переходить к эксперименту.
– Какому экскрименту, дядя Лестер? – громким шепотом спросил Эдичка, и Лестер ему подмигнул.
– Увидишь, Эдичка. Все смотрим на экран. Внимание…
Я огляделся. Комната была просторная. Пространство в углу занимал стол с раскиданными по нему листами и красками, рядом стояло старинное кресло с изогнутыми ножками. На полу лежал пушистый ковер.
Отличное место казни, ничего не скажешь.
Я аккуратно опустился в кресло, стараясь не потревожить младенца. Лестер щелкнул длинными пальцами, и на экране появилась картинка: по безоблачному небу летела маленькая, похожая на воробья птица. Потом грянул выстрел, и птица рухнула на землю, лапки беспомощно задрались к небу, на синей грудке расплылось кровавое пятно.
– Какая бедолажечка! – противно запричитал Лестер. – Как ей досталось!
Кто-то всхлипнул – кажется, мальчик, которого назвали Эдичкой. Сейчас, рассмотрев детей, я понял, что он из них самый маленький. Ноги в белых носочках даже не доставали до пола.
– Тебе жалко птичку? – участливо поинтересовался Лестер.
Эдичка кивнул.
– А тебе, Тонечка? – Он перевел взгляд на девочку.
Та пожала плечами. Вениамин настороженно молчал. Лестер взмахнул рукой, и с экрана труп перекочевал в его подставленные ладони. Дети ахнули.
Лестер преспокойно прошел в центр комнаты, по-турецки уселся на ковер, продолжая держать птицу на вытянутых руках, и принялся ждать. Первым к нему приблизился маленький Эдичка. Склонил набок светловолосую голову, но трогать не стал.
– Бедная, бедная птиченька… – Лестер только что не светился от умиления. – Ей, наверное, очень больно!
Я не удержался от усмешки. Лестер обернулся.
– Тебе тоже жалко птичку? – невозмутимо спросил он.
– Очень.
За Эдичкой, крадучись, приблизилась Тонечка. По виду она была ровесницей Вениамина – того же роста, худая и юркая, с веснушками и любопытными голубыми глазами. Красный сарафан делал ее похожей на маленькую Красную Шапочку.
– А тебе птичку жалко? – с надеждой спросил Лестер.
Тонечка задумчиво покачала головой. Потом перевела на меня взгляд, но ничего не сказала.
Вениамин наконец дожевал свой пирог и вальяжно подошел к Лестеру.
– Мне жалко птичку! – бодро сообщил он. – Можно потрогать?
Лестер расцвел.
– Конечно! – Дождавшись, пока Веня ткнет в тушку измазанным крошками пальцем, он участливо спросил: – Хочешь ее спасти?
Мальчик посмотрел на него, как на идиота.
– Она же мертвая.
– А если бы ты мог ее оживить, сладкий? Представь, что мог бы!
Я хмыкнул. Сначала представить себе, потом оживить… Где-то я это уже слышал.
– Не. – Вениамин вернулся обратно на диван. – Не хочу.
Эдичка потопал за ним. Не уходила только Тонечка. Она склонилась к пернатой грудке и задумчиво ее разглядывала. Я невольно подался вперед. Что Лестер задумал? Обменять жизнь ребенка на жизнь птицы? Это глупо.
Тонечка подняла на Лестера пытливые глаза.
– А как ее оживить?
Младенец у меня на руках заворочался. Что обычно делают, чтобы их успокоить? Я начал его осторожно покачивать, а сам вслушивался в мелодичный голос:
– Нужно просто очень захотеть, лапонька. И отдать пару капелек своей крови.
Младенец недовольно закряхтел и зачмокал губами.
Тонечка задумчиво рассматривала мертвую птицу.
– Хочешь попробовать? – вкрадчиво спросил Лестер.
Девочка кивнула. В ту же секунду в ловких пальцах мелькнула длинная игла.
– Дай-ка сюда пальчик! – На диване вдруг заревел Эдичка, но Тонечка даже не пикнула. – Вот так, умничка! Прикладывай скорее к грудке. Посмотрим…
Ребенок у меня на руках окончательно проснулся, открыл глаза и молча уставился в потолок. Радужка у него была ярко-синяя, внутри полыхал туман.
Что за?..
– Лестер, – негромко позвал я.
Но все были заняты птицей.
– Я же говорил! – важно резюмировал Вениамин. – Мертвая.
Эдичка ревел в полный голос. Тонечка с досадой тыкала в бездыханное тельце окровавленным пальцем.
– Ты же не знаешь, ожила она или нет, – возразил Лестер, выуживая из воздуха лейкопластырь. – Может, ей нужно немножко поспать.
– Лестер! – снова позвал я, вглядываясь в крошечное лицо инопланетянина у себя на руках. Младенец продолжал молча наблюдать за мной. Разве маленькие дети молчат, когда просыпаются?
– Лестер, блин!
Я положил ребенка на стол посреди рисунков и подошел к птице.
Обернув окровавленный пальчик Тонечки розовым лейкопластырем, Лестер рассеянно гладил ее по голове.
– Что за неведому зверюшку ты мне дал? – Я старался, чтобы голос звучал спокойно. – Где его мать?
Тонечка ускользнула к дивану и проворно ущипнула Вениамина. Тот дернул ее за косичку. Завязалась потасовка.
Эдичка продолжал реветь.
– Мать? – эхом отозвался Лестер. Воздух вокруг нас загустел, потек почти осязаемым вязким киселем. Рев стал значительно тише. – Тут, рядом. В соседней квартире.
– Так, может, отдать его ей?
– Нет, детка, – с сожалением отозвался Лестер, не отрывая глаз от одной ему видимой точки на стене. – Она не сможет о нем позаботиться.
– Почему?
– Она умирает, – просто ответил Лестер. – А дети Весны все равно долго не живут. – Взгляд льдистых глаз наконец стал осмысленным. Он обернулся ко мне. – В следующий раз мы попробуем иначе. Ты, кстати, что-то хотел спросить?..