«Сенсационные подробности гибели знаменитого мага!
Пятого марта покончил с собой победитель десятого сезона шоу «Черная Белая магия», колдун Аскольд Мирин. Виновницей трагедии стала его бывшая возлюбленная, некто Вера Царева. Прямо на чужой свадьбе госпожа Царева заявила: она от него уходит. Но, видимо, Мирин решил уйти раньше, как и подобает черному магу – пафосно и кроваво. Причем кроваво в прямом смысле: очевидцы говорят, крови было столько, что ею можно было бы наполнить небольшой бассейн.
Но и это еще не все! В тот же день из морга загадочным образом пропало тело мага. Недаром говорят: черная братия своих не бросает. Вот уже сутки правоохранительные органы ищут…»
– Артём? – позвал тоненький голосок.
Я быстро выключил планшет. На пороге студии топталась темноволосая девушка в открытом красном платье. На ее угловатой фигурке платье смотрелось пародией на сексуальность. Вместо туфель на ногах красовались закрытые ботинки – в каких танцуют чечетку.
Я натянул вежливо-отстраненную улыбку из прошлой жизни и отложил планшет на широкий подоконник.
– Здравствуйте.
– Я не вовремя? – забеспокоилась девушка. – Пришла немного раньше. Хотела познакомиться…
– Давайте познакомимся. – Я привычно подтянул рукава рубашки к локтям. Этот жест тоже остался от прошлой жизни и принадлежал не мне. – Меня зовут Артём. А вас?
Девушка приблизилась. Передвигалась она маленькими шажками, как будто боялась ставить ноги слишком широко. Свет зажженных ламп отражался в неестественно темных глазах, делая ее похожей на вампиршу из фильма про Ван Хельсинга.
– А меня Кассиопея. Кася.
– Кася, – эхом повторил я.
Интересно, Вера сама убила этого мага или ей помогли? Хотя зачем Зимней Деве помощь в том, с чем она и так прекрасно справляется.
– Вы танцевали раньше, Кася? – Я протянул девушке руку.
Взгляд ее скользнул по уродливому шраму на моем предплечье, и зрачки на секунду расширились. Я проглотил усмешку. Шрам меня не волновал, а вот реакция людей забавляла. Как только рана немного затянулась, я снял повязку. И с тех пор всегда закатывал рукава.
– Вы танцевали раньше? – повторил я, дождавшись, пока Кася переведет взгляд с руки на мое лицо.
Она неуверенно кивнула.
– Д-да… Бачату.
– Надо же! А где вы занимались?
– В «Синем Лотосе».
Мелькнуло разочарование от того, что она не назвала «Летнюю Деву», но я отмел его. Не все сразу.
– Мы же с вами однажды там и танцевали. Не помните? – с надеждой спросила она.
Я картинно хлопнул себя по лбу.
– Вот ведь! Ужасная память на лица. Однажды родную мать не узнаю. Давайте начинать?
Кивнув, Кася наконец вложила свою крошечную ладонь в мою. Я накрыл рукой шифоновые складки платья на ее спине и качнулся вперед, перенося вес с пятки на носок. Кася качнулась следом. Я двинулся к зеркалу – она с готовностью отступила. Несколько плавных шагов, осторожных, слишком коротких для меня, но подходящих для невысокой Каси. Девушка заскользила по паркету, мгновенно приноровившись. Какая способная.
– Отлично! – сказал я после пары минут скольжения взад и вперед. – Теперь с музыкой.
Я нашел в телефоне простенькую мелодию – монотонную и не слишком быструю – и включил. Зал наполнился нежными звуками фортепьяно и тяжелыми, густыми – виолончели.
– Начнем с квадрата?..
Кася тихонько кивнула.
Я вел мягко и четко, обнимая ее за плечи, а сам все прокручивал в голове новость про Веру. Утром я даже погуглил ее, наткнувшись на фото в новостном канале. Вера превратилась в мрачную девушку с абсолютно белыми волосами. На снимке она была одета во все черное и смотрела в камеру с таким видом, будто обещала фотографу его прикончить. Под фото значилось, что последние полтора года Вера прожила с тем самым магом, что забрал меня к себе из избушки. А потом ушла от него. Или убила.
– Артём, Артём! – взмолилась Кася.
Я остановился.
– Что?
– Вы можете считать? Я постоянно сбиваюсь…
Отлепившись от меня, она переминалась с ноги на ногу, виновато разглядывая носки туфель.
– Вы все делаете прекрасно, Кася, – тихо возразил я. – Танго – это не счет. Это связь. Краеугольный камень, база. Нам нужно ее нащупать. Может, кстати, перейдем на ты?
– Давай… – промямлила девушка, и я снова привлек ее к себе.
Мы сделали полный круг по залу. Закончилась одна мелодия, началась другая. Кася оказалась умелой, но боязливой партнершей. Прикосновение ее пальчиков к моим лопаткам напоминало щекотание крыльев бабочки. Почему-то вспомнилось, как Юля собственническим жестом клала ладонь мне на плечо. Иногда вцеплялась в рукав рубашки, перехватывая инициативу во время танца. Я с удовольствием позволял ей вести, зная, что никто этого не видит. Это была наша маленькая игра.
А потом она закончилась.
– Артем…
– Да, Кася?
Тело в моих объятиях заметно напряглось.
– По-моему, у нас с вами хорошая связь, – пробормотала она в кромку моей жилетки.
– По-моему, тоже, – мягко ответил я. – Теперь потренируем перекрестный шаг. Готова?..
– Да. Нет…
Я в шутку отклонил ее назад и быстро вернул обратно. Кася по-детски ойкнула, вцепилась в мою рубашку и наконец сосредоточилась на шагах.
Мы плавно двинулись на второй круг.
Танго я увлекся прошлым летом. Увидел как-то в парке на площадке под открытым небом. Точнее, услышал – горькую мелодию, будто сотканную из боли и отчаяния. Она была про потерю и разочарование, про страсть, сжигающую все живое. Помню, я застыл посреди парка, вслушиваясь в звуки скрипки и габона и пытаясь понять, почему так стянуло в груди.
Потом я нашел много похожих мелодий. Они отличались от тех, под которые танцевали бачату: в них было больше сдержанности, чувствовались безысходность и отчаяние, а за счетом в восемь тактов всегда скрывалась одна и та же история.
Я соблазню тебя, а потом брошу.
Соблазню и брошу. Как собаку.
– Артем! – запищала Кася.
– А?
Я уставился на свою руку, сжимающую ее шею. Твою мать!
Я тряхнул головой, пытаясь вернуть себе ощущение реальности. После смерти окружающее иногда казалось чем-то вроде фона в компьютерной игре – я сам толком не понимал, что делаю.
– Кася, прости! Извини меня!
Но было поздно. Закашлявшись, Кася попятилась к выходу. Темные волосы упали ей на лицо, над ключицами выступили капли пота.
– Это недоразумение!
Но она уже юркнула за дверь.
Я выключил музыку. Черт бы побрал эти заскоки. Хотя ничего же не случилось. Я не задушил ее, верно? Ну и все. Что она сделает – плохой отзыв напишет?
Никто меня больше не накажет за плохие отзывы.
Я подошел к окну, из которого был виден кусочек желто-красного здания напротив. Темнота сглатывала все очертания, но я знал, что где-то там прячется бело-розовая вывеска с надписью: «Летняя Дева».
– Скучаешь? – участливо спросил кто-то рядом.
На соседнем подоконнике сидел Лестер. Бледно-голубой сюртук накинут поверх тонкой рубашки с рюшами, белые волосы поблескивают в приглушенном свете ламп. Поигрывая в воздухе шариковой ручкой с розовым перышком, Лестер прижимал к себе толстую тетрадь в кожаном переплете.
– Чего тебе?
– Как невежливо! – он укоризненно зацокал языком. – Где твое уважение к старшим?
Я пошел выключать встроенную в шкаф стереосистему. Гнать Лестера было все равно что отмахиваться от назойливой осы – чем больше машешь, тем больше шансов быть ужаленным. Проще дождаться, пока сама улетит.
– Так и запишем… – пробормотал Лестер, открывая тетрадь. – «Душит девушек во время танца. Ни капельки не раскаивается».
Я аккуратно прикрыл дверцы ветхого шкафчика.
– «Не разговаривает с доброжелательно настроенными людьми…» А я, между прочим, с хорошими новостями!
Я ждал. Этот волшебный выродок любил покривляться, но в конце концов всегда говорил, зачем пришел.
Лестер изящно помахал перед собой тетрадкой.
– Похоже, кое-кто дотумкал наконец, как делаются дела в мире… – Он подул на ладонь, и тетрадка растаяла. – Кстати, как дела у нашей маленькой Осенней Девы?
– Без понятия.
– А когда ты в последний раз интересовался?
Я сделал вид, что задумался.
– Неделю назад.
– Ай! – скривился Лестер.
– Две недели.
– Ай-яй-яй! Я бы удлинил тебе нос, мой несносный мальчик, но по пятому пункту договора с Создателем мне нельзя необратимо калечить людей!
Повесив рюкзак на плечо, я молча пошел к выключателю. Его договор не интересовал меня ни в каком виде.
– Ты бы съездил к ней, – назидательно протянул Лестер. – Спросил, не нужна ли помощь…
– Зачем?
– Не зачем, а для чего!
Я остановился в дверях и сам услышал, как устало прозвучал мой голос:
– Для чего?
– Чтобы один доброжелательный человек поделился с тобой информацией, – в его раскрытой ладони снова мелькнула тетрадь, но тут же исчезла. – Думается мне, птенчик, я нашел способ устроить тебе встречу с матушкой.
Тёма, полгода назад
Осень оказалась до того странной, что не заметить было невозможно. Солнечные дни сменялись холодными и стылыми, перепады температуры вызывали адскую головную боль. В Интернете писали о повальных приступах мигрени, больницы переполнились метеозависимыми и стариками. Я сидел как пристукнутый, то и дело поглядывая в окно – там ветер срывал с ветвей еще не пожелтевшие листья, а в следующий момент наступал абсолютный штиль. Кто бы теперь ни заправлял осенью, этой дамочке стоило поучиться держать себя в руках. Или купить успокоительное.
Голова с самого утра была тяжелая. Не помогли ни ибупрофен, ни крепкий чай с сахаром. В итоге, не придумав ничего лучше, я сел смотреть новую лекцию про типы данных в javascript.
После воскрешения я понятия не имел, что делать со своей жизнью. Пойти учиться? Продать оставшуюся от мамы квартиру и на вырученные деньги пуститься во все тяжкие? Отомстить Антону и Вере? Пока лежал в избушке, они мне надоели до зубного скрежета. Удивительные идиоты.
В итоге первую пару месяцев я провел, запойно пересматривая старые фильмы. Все равно без документов ничего нельзя было сделать: ни куда-то поехать, ни снять жилье. Я торчал дома у старого Лехиного приятеля, смотрел фильмы на доисторическом ноуте, перебивался мелкими подработками, за которые платили наличкой – то актером массовки, то моделью в каких-то полуподвальных помещениях, – и ждал.
Получив паспорт, первым делом рванул в Питер разобраться с маминой квартирой. Находиться в ней дольше тридцати минут оказалось невозможно: из каждого пыльного угла на меня смотрели воспоминания. Я поселился в хостеле, запустил процесс продажи и целыми днями бесцельно слонялся по городу, заглядывая в хмурые лица и пытаясь понять, что мне делать дальше.
Как-то шел по Литейному и вдруг остановился: подо мной переливалась Нева, над головой нависало тускло-свинцовое небо, как всегда бывало, когда мама грустила или сердилась. «Может, ну это все?..» – пронеслось в голове. Вспомнились байки про трупы на дне реки – якобы их там столько, что хватило бы на небольшой городок. Но тут же пришла другая мысль: «Для этого мама умерла? Чтобы ты сиганул с моста?»
В тот момент я понял, что моя жизнь мне больше не принадлежит.
– Технически этот тип может хранить большие целые числа, но за пределами безопасного диапазона целых чисел будет наблюдаться ошибка точности, – монотонно вещал преподаватель с экрана.
Я допил остатки чая. Шли только вводные лекции, а мне уже приходилось пересматривать их, чтобы вникнуть. Может, программирование и было самой надежной профессией в двадцать первом веке, но точно не самой простой.
– Числовые значения относятся к типу «число». Конечно, это не числа в привычном понимании этого слова, это специальное значение, которое представляет собой «ничего», «пусто» или «значение неизвестно».
– Мадонна, какая же скука… – протянул за плечом шелковистый голос.
Надо мной с отвратно едкой улыбочкой нависал тип с белыми волосами.
Да какого? Он же умер.
– Это и есть твоя новая жизнь, птенчик? – с ласковой издевкой поинтересовался Лестер. – Сидеть перед компьютером и слушать про буковки на экране? Ты бы хоть в Лас-Вегас сгонял…
Стул, на котором я сидел, был на колесиках – можно отъехать. Но я заставил себя не двигаться.
– Что тебе надо?
– Что мне надо… – мягко повторил Лестер. Щелкнул длинными пальцами, и видео остановилось. Он оперся бедром о стол и начал неторопливо расправлять пышные манжеты на рукавах. – Я твой, с позволения сказать, коллега. Меня тоже вытащили из небытия. Видишь ли, одна наша общая знакомая, сердобольная такая девочка… любит все усложнять. И возвращать мертвых с того света. Так сказать, по доброте душевной.
Вера его оживила? Я все-таки отъехал к кровати.
– Я при чем?
Лестер перестал расправлять манжеты и притворно-горестно вздохнул:
– А ты совсем мне не рад, да?
Я молча ждал. Лестер полностью забрался на стол, поболтал ногами в старомодных панталонах, сложил руки на коленях и снова вздохнул. Потом взял со стола фотографию.
– Ути, какой малыш, – заворковал он, близоруко щурясь и поворачивая фотку к свету.
Я мог представить ее даже с закрытыми глазами: молодая рыжеволосая женщина в пальто крепко обнимает круглощекого мальчика в комбинезоне. Это было единственное, что я забрал из квартиры в Питере, – фотография, сделанная еще до того, как мама стала Девой. В Москве я поставил ее на самое видное место, чтобы напоминать себе, что она забрала у меня.
– Ближе к делу, – негромко сказал я, не позволяя себе тронуть фотку – наверняка Лестер именно этого и ждал.
Тут за окном яростно громыхнуло. Лестер с негодованием взмахнул фотографией:
– Вот оно, дело! Твоя мамаша так торопилась передать силу, что выбрала девчонку. Шестнадцать лет! Даже в мое время это были безмозглые юнцы, а вы так в принципе, я смотрю, не взрослеете… – Он окинул меня оценивающим взглядом. – Хотя ты, пожалуй, исключение. Но смерть вообще старит, мой мальчик.
Я встал и, чтобы что-то сделать, пошел долить кипятка в чай. Благо, в студии чайник и плита стояли прямо напротив письменного стола.
– А мне какое дело? – наконец спросил я, так и не дождавшись объяснений.
– До чего?
– До этой новой Осени.
Я плеснул в чашку остывшей воды. Повернулся к комнате – и вдруг оказался с Лестером лицом к лицу.
– Видишь меня? – ядовито процедил он. – Смотри внимательно.
Никуда, кроме него, смотреть и не получалось. Белоснежная кожа, неестественно яркие голубые глаза, идеально вылепленные тонкие черты – вылитый Лестат из «Интервью с вампиром». Или фарфоровая кукла в человеческий рост.
Вдруг оболочка пошла трещинами. Я не понял, как это случилось, но за одно мгновение Лестер словно усох, радужки покрылись грязно-белой пленкой, кожа истончилась до того, что, казалось, вот-вот порвется. Вместо пышной шевелюры остались редкие седые космы, щеки ввалились.
Я невольно отступил.
– Пока мне есть дело до Осени, я здесь, – глухо прошелестел Лестер. – До Лета, до Весны, до Веры, будь она неладна! Таковы условия сделки.
Я хотел спросить, что за сделка, но в последний момент передумал.
– Я при чем?
– Ты-то ни при чем, конечно, пуговка. – Яда в его медовом голосе хватило бы на пару колб из тех, что стояли у мамы в избушке. – Тебя мамочка выкупила насовсем.
– Я ее об этом не просил!
За окном снова громыхнуло, небо разрезала косая белая линия. Образ куклы вернулся, Лестер взмахнул манжетами и деловито направился обратно к столу.
– А это не важно, просил ты или нет. Твоя жизнь принадлежит тебе. Так что помогать новой Деве просто так ты явно не станешь…
Помогать Осенней Деве? Он совсем сбрендил?
– Разве что…
Лестер обернулся. В длинных пальцах была зажата злосчастная фотография, губы растягивала ехидная ухмылка. Я поставил чашку на плиту, уже чувствуя, что ничем хорошим это не кончится.
– «Разве что» – что?
– Как смотришь на такой обмен, птенчик: ты учишь девочку быть Осенью, а я за это устраиваю тебе встречу с матушкой?
– Я понятия не имею, что должна делать Осень. Плюс это невозможно: мама умерла.
Из его горла вырвался хриплый сухой смешок.
– А ты не умер? Я хорошо помню, как хрустнули позвонки в твоей тонкой шейке. Я так вообще истаял… Но видишь, птенчик…
Я отчетливо ощутил, как ледяной воздух скользнул под одежду.
– …мы тут. Оба.
– Я тебе не верю.
– А я врал тебе когда-нибудь? – невинно спросил Лестер.
Я вернулся за стол.
– Что мне делать с этой девочкой?
– Подружись с ней, – мягко подсказал Лестер. – Сделай так, чтобы следующая осень была нормальная, а не как до этого.
– Я не знаю как.
– Душечка, – он снова оказался на расстоянии выдоха. Длинный палец коснулся меня под подбородком. – Ты же сын Осенней Девы. Что-нибудь придумаешь.
С этими словами Лестер стал медленно исчезать. Сначала побледнели руки, потом истончились ноги в шелковых панталонах, растворились в воздухе пышные белые пряди. Последними померкли льдистые глаза.
Секундой спустя в руки мне упал листок с аккуратно записанным номером.
Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что.
Я стоял перед железной дверью подъезда, размышляя, можно ли было помочь Нине на расстоянии. Она написала, что застряла в квартире мертвой старушки и не может выбраться. На вопрос, надо ли мне приехать, ответила вешающимся смайликом.
Но Лестер велел подружиться с ней. А друзья выручают друг друга в беде, верно?
Я отошел к краю подъезда и, глядя в непроглядную черноту с проблесками белой коры – перед домом раскинулась небольшая березовая рощица, – набрал Нину.
Она ответила после третьего гудка.
– Алло? – Голос звучал почти испуганно.
– Какой у тебя код от домофона?
– Эм…
– Ты же еще там?
– Да.
Сзади пиликнул домофон, и мимо прошлепал дородный мужик в пуховике. Я успел придержать дверь.
– А ты тут, что ли? – недоверчиво спросила Нина.
– Да. – Я зашагал по темной лестнице внутри подъезда. – Какой этаж?
– Я же не просила тебя приезжать.
Ага, ты просто влезла в чужую квартиру, застряла там и собиралась вызвать эмчеэсников, которые тут же позвонили бы в полицию.
Я остановился после двух пролетов.
– Мне уехать?
Нина молчала так долго, что я уже решил, она отключилась.
– Нет, – наконец обреченно выдохнула она в трубку. – Третий этаж.
Дверь в квартиру была в тон подъездной: хлипкая и очень древняя. В крайнем случае, можно будет выломать. Я постучал по дереву костяшками.
– Нина?
За стеной раздался надрывный лай.
– Джек, тише! Тише ты!
Отлично. Там еще и пес.
На всякий случай я подергал ручку – та застыла, как приваренная. Не то что не поворачивалась – вообще не двигалась.
– Откуда там собака? – спросил я.
Снова послышался вымученный лай.
– Джек, ш-ш-ш! Живет он тут. Жил, точнее. С Марией Сергеевной. Я же потому и полезла… Она умерла ночью. А он тут один.
– Надо было скорую вызвать, – сказал я на автомате и снова подергал дверь. – Как ты вообще туда попала?
– Через балкон, – глухо донеслось из-за двери. – У нас соседние.
– Окно было открыто, что ли? В такой мороз?
– Я разбила.
Я вспомнил, что Лестер говорил про безмозглых шестнадцатилетних девочек. Едкая фраза крутилась на языке, но я придержал ее. Прислонился спиной к хлипкому дереву и задумался. Что делают в таких случаях? У нее там труп, проникновение со взломом. Собака.
За дверью снова послышался шорох и тихие уговоры.
– Бабка-то хоть сама умерла? – спросил я.
– Чего?.. Да ты совсем, что ли?!
Захотелось закурить, но я вспомнил, что бросил.
– А ты не можешь почувствовать, от чего умер человек?
Нина помолчала.
– Нет. Я только иногда чувствую, что кто-то скоро умрет. Вокруг будто черное облако собирается и пахнет землей. Знаешь, как сразу после дождя.
Я всматривался в черную дыру лестничного пролета – он уходил вниз и влево. Хотел бы я не знать, о каком запахе говорила Нина, но я знал. Сырая земля, мох и опавшие листья. У нас дома так стало пахнуть незадолго до того, как мама переехала в избушку.
На экране телефона высветилось сообщение: «Здравствуйте! Я бы хотела взять пакет из пяти занятий, по понедельникам и средам. Это возможно? Вар я».
Я выключил экран и расстегнул куртку. В подъезде было душно, как в бутылке.
– Ты так и не поговорила с Верой?
– Да далась вам эта Вера, – с досадой ответила Нина. – Я бы лучше, если честно, поговорила с твоей мамой.
Я ткнулся затылком в дверь. Я бы тоже с ней поговорил.
Пришел еще один запрос на уроки. Видно, Кася все-таки не оставила отзыв.
За дверью тихонько заскулили.
– Джеки, ну потерпи еще чуть-чуть!
– А дверь ты не можешь заставить сгнить или что-то в таком духе? – спросил я.
– Сгнить?
– Ну, если Вера может заморозить, Юля – сжечь к чертовой бабушке… Ты наверняка можешь превратить деревяшку в труху.
– Как?
Ну а как вы все это делаете?
– Не знаю. – Я пожал плечами, хотя Нина меня не видела. – Подумай о чем-нибудь. Представь что-то мрачное. Могилу, например.
В квартире зарычали.
– Джек, фу! Фу! Отойди!
Перед глазами вдруг ожила картинка.
Мне лет шесть. Я иду на кухню с вырванным из альбома листом – показать маме лошадку, которую нарисовал. Но мама почему-то сидит на полу, обхватив себя руками. Длинные волосы закрывают лицо, но мне все равно видно слезы на побледневших щеках. Рядом с ней – расколотый горшок с землей и какая-то почерневшая веточка.
Рисунок выскальзывает из моих пальцев.
– Мам, ты чего?
Я хочу подбежать к ней, но мама вдруг выставляет перед собой руки.
– Тёмка, отойди. Отойди от меня!
Я шумно выдохнул.
– Приложи ладонь к двери и подумай, что хочешь на волю.
Запах земли усилился, по тускло-коричневой поверхности начало расползаться темное пятно. На всякий случай я отошел к противоположной стене. Лай превратился в непрекращающийся гул.
– Фу! – отчаянно крикнула Нина.
Тут в воздухе что-то щелкнуло, и дверь неожиданно открылась. В щелку протиснулся черный нос.
– Джек!
Я позволил псу проскользнуть мимо, не отрывая взгляда от заплаканной девочки-подростка. Ее тело будто терялось в огромной кофте, тонкие ноги в лосинах походили на спички. До сих пор не верилось, что это новая Осень.
– Ты как? – Я заглянул в каре-зеленые глаза под растрепанной челкой. Переступил порог и осторожно убрал волосы с ее лица. – Переволновалась?
Нина быстро замотала головой и попыталась расправить плечи.
– Иди сюда, – я мягко привлек ее к себе. – Все хорошо. Я тут.
Нина уперлась лбом мне в плечо. А я поднял голову и мысленно спросил:
«Достаточно похоже на дружбу, Лестер?»
Пришлось долго объяснять сотруднику скорой, приехавшей засвидетельствовать смерть Марии Сергеевны, как Нина оказалась внутри квартиры. Я наплел с три короба: дескать, услышали лай, разволновались, выбили дверь. Нина молчала, ее мелко трясло. Я старался не отпускать ее от себя.
Джеком оказалась тощая серая дворняжка с умными глазами, достающая мне до колена. Она продолжала рычать на Нину даже тогда, когда врач в темно-синей форме убедил нас, что дальше справится сам.
– Давай я выведу его, – предложил я, глядя на Джека. – Он сейчас лопнет.
– Я сама. – Нина коснулась потрепанного кожаного ошейника, и Джек чуть не оставил ее без пальцев.
Я аккуратно отодвинул ее руку.
– Он тебя цапнет в итоге.
По лестнице, пошатываясь, поднялся мужчина в синем рабочем костюме, бросил нам пьяное «привет» и скрылся за соседней дверью.
– Возьми хотя бы поводок! – Нина оторвалась от меня, потирая плечи. – Он у Марьи Сергеевны в коридоре обычно…
– Ага. Ты пока иди к себе, погрейся. – Я постарался добавить в голос заботливые нотки. Потом цокнул языком, и Джек навострил уши. – Давай, бродяга, за мной. Скоро вернемся.
На улице Джек дважды обежал вокруг двора, сделал все дела и, как я и предполагал, сам вернулся – хватило одного негромкого оклика. Я погрузил пальцы в густую жесткую шерсть и от души потрепал его по холке.
– Хороший мальчик.
Джек задрал кожаный нос и заскулил, будто жалуясь на нелегкую судьбу.
– Оставили тебя одного, да? Оставили… У меня тоже был пес в детстве. Тоже Джек. Представляешь, какое совпадение? Ну ничего… Привыкнешь. Надо только немножко подождать. – Я разогнулся и позвал в темноту: – Лестер! Ты слышишь?
Звук завис в темноте. Потом воздух задрожал, колыхнулся, и из ниоткуда пришел бархатный ответ:
– Да, моя пуговка, – голос звучал так, словно он только что читал кому-то сказку.
– Я ведь помог Нине, как настоящий друг?
– Ну, допустим…
Джек подозрительно принюхался. Я снова положил руку ему на холку.
– Скажи теперь, что ты узнал про маму?
– А… Да нашел кое-какие записи, – беззаботно отозвался Лестер. – Судя по всему, чтобы оживить кого-то, нужно убить одного из детей Весны.