Зал ожидания в загсе походил на древний храм. Купол заканчивался стеклянным навесом, оттуда нещадно палили прямые солнечные лучи. Вместо фресок по окружности каменных стен тянулись зеркала разного размера и формы: большие и маленькие, квадратные и круглые, как крышка от стаканчика с кофе.
Кофе очень не хватало.
День выдался хуже некуда. Будильник не сработал, я еле-еле успела влезть в новый шифоновый костюм и накраситься. Туфли на каблуках, которые я надевала до этого всего раз, жали в мизинцах, глубокий вырез при каждом движении сползал туда, куда ему сползать совсем не следовало. Зато Аскольд в своем серебристом костюме бизнесмена выглядел так, будто проспал не меньше девяти часов и был готов свернуть горы.
Он мягко положил мою руку себе на сгиб локтя.
– Ты прекрасно выглядишь.
«Конечно. Ты же сам выбирал этот костюм».
Аскольд поймал мой взгляд, и на секунду я провалилась в черное марево.
– Не надо. – Я моргнула, и сквозь черно-матовую заслонку пробились звуки внешнего мира. – Прибереги гипноз для Лёши, если он откажется держать твою свечку.
– Как пожелаешь.
Я перевесила сумочку на цепочке повыше и от нечего делать принялась изучать гостей. Антон выглядел так, будто приехал прямиком с работы: черная водолазка, джинсы, пиджак. Ваня с ним рядом казался сущим подростком – шею опоясывала резинка с черной бабочкой, на спине белого худи красовалась надпись: «Парадная одежда». Он переговаривался с незнакомым мне рыжим парнем, одетым более традиционно – белая рубашка, черные брюки и широкий кожаный ремень. Очередной сладкий мальчик Юли? Тогда что он делает на ее свадьбе?
У дальней колонны особняком стояли похожий на профессора седовласый мужчина и женщина в темно-лиловом платье с высоким пучком. В профиле мужчины угадывался Лёшин длинный нос, в карих глазах то и дело вспыхивали задорные смешинки.
В углу, где было больше всего зеркал-осколков, стояли две подтянутые блондинки с идеально уложенными прическами. Дресс-код свадьбы, состоящий всего из одного пункта – никаких платьев и юбок, – они соблюли неукоснительно: обе были в строгих брючных костюмах и туфлях на тонких каблуках. Судя по тому, как беззастенчиво дама постарше разглядывала Аскольда, это и была мама Юли, мечтающая с ним познакомиться.
Я незаметно склонилась к его плечу.
– Спорим, они подойдут еще до церемонии?
Аскольд тихо усмехнулся в бороду.
– Пожалуй, сегодня я не буду с тобой спорить.
В зал ожидания наконец влетел запыхавшийся Лёша в классическом черном костюме.
– Дамы и господа, любимые и обожаемые родители! – Он отвесил легкий поклон брючным дамам и парочке профессоров. – У нас небольшое ЧП. Свидетельница не приедет. Но я сейчас же решу этот вопрос!
Лёша решительно устремился в нашу сторону.
– Вера! – Он замер передо мной с горящими глазами, и я невольно сжала плотную ткань пиджака. – Фрося не может быть свидетельницей. У нее подруга вчера родила, она осталась ей помогать. Выручай. Нужны мужчина и женщина. Тоха – мужик хоть куда, ты обворожительна. Делать ничего не надо, только постоять. Вам даже расписываться не придется! Даже спать во благо крепкого брака молодых!
Спать?
– Ты больной? – спокойно спросила я.
– Не смотри на меня так, это не я, это примета такая!
– Никогда о такой не слышала.
– Я же говорю, это необязательно! – Лёша отмахнулся, будто разрешал нам не совокупляться. – Просто будь, пожалуйста, свидетельницей. Юля меня убьет, если что-нибудь сорвется.
Я поймала в одном из многочисленных зеркал мрачный взгляд Антона. Кроме него на нас смотрело уже ползала.
– Ну пожалуйста! – взмолился Лёша.
На спину мне легла теплая ладонь.
– Ладно, ладно! – быстро ответила я. – Но только постоять. И мы поедем домой.
– Ты настоящий друг! – театрально воскликнул Лёша, и Аскольд снова тихо усмехнулся.
По каменным ступеням гулко застучали острые каблучки.
Ужасно хотелось курить.
Я стояла позади Юли, разглядывая ее невозможно тонкие стальные шпильки. Широкие брюки закрывали часть длины, так что сложно было представить, какие они на самом деле. Десять сантиметров? Двенадцать? У меня от пяти ноги уже отваливались.
Благодаря шпилькам миниатюрная Юля была почти одного роста с Лёшей. Я думала, что смысл заявленного дресс-кода был в том, чтобы одна только невеста блистала в платье. Но нет. Юля пришла в стильном брючном костюме, состоящем всего из двух частей: длинного приталенного пиджака и брюк. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: лифчика на ней не было.
– Дорогие жених и невеста! – торжественно начала женщина в изумрудном платье.
Она стояла за массивным столом с раскрытой папкой в руках. Густо накрашенные губы яркостью соперничали с красным флагом за ее спиной. Вопрос, почему на стене висит флаг СССР, мучил меня даже больше, чем почему на тонконогой стойке вместо двух маленьких колец лежало одно большое. На что его надевать? На руку? На ногу, как кандалы?
– Любовь – это сокровище, которое ищет каждый, – с выражением продолжала женщина. – Теперь, когда вы нашли его, готовы ли вы хранить и беречь…
Я вздохнула, стараясь сделать это как можно незаметнее. Часы над флагом показывали девять пятнадцать. Прямо сейчас должна была начаться пара по физиологии центральной нервной системы. А я вместо того, чтобы слушать ее, слушала про любовь и сокровища.
– …уважать и дополнять друг друга всю жизнь? Является ли ваше решение взвешенным и осознанным? Искренни ли ваши намерения и чувства? – Интересно, что будет, если кто-нибудь однажды скажет «нет»? – Алексей Михайлович?
Лёша кивнул:
– Да.
– Юлия Сергеевна?
– Да, – подтвердила Юля.
– Ваши ответы дают мне право зарегистрировать ваш брак, – торжественно закончила регистратор. – Прошу подойти и скрепить подписями ваш союз.
Снова зацокали шпильки – Юля первая двинулась к столу. Лёша подождал, пока она распишется, и тоже поставил свою подпись.
Я перенесла вес с правой ноги на левую, но легче не стало. Надо было походить по дому в этих туфлях, прежде чем обувать на свадьбу. Впрочем, кто же знал, что мне придется столько быть на ногах… Я украдкой глянула на Антона – стоит, не шелохнется. Конечно, у его-то ботинок подошва плоская.
– В знак крепкой любви прошу вас обменяться символом верности друг другу, – разрешила регистратор.
Хоть каблуки добавляли мне роста, я привстала, стараясь увидеть, что будет происходить с кольцом на подставке. Вот Лёша без слов поднес его Юле, вот опустился перед ней на одно колено. Пока часть меня ужасалась этому, другая размышляла, не потому ли он пришел в черном – в белых брюках по полу особо не поелозишь.
Лёша начал расстегивать верхние пуговицы рубашки, и за спиной послышался шепоток. Кто-то звучно присвистнул. Они что, правда собрались это сделать? Снова? На нем же живого места нет… Я беспомощно обернулась к Антону – тот покачал головой, дескать, не вмешивайся. Ладно. Горло и верхняя часть груди у Лёши были полностью открыты, в протянутых ладонях лежало то самое кольцо. Только теперь я поняла, что оно слишком широкое для запястья.
Под тихий выдох зала Юля взяла из рук будущего мужа кольцо и, разъединив металлические края, надела ему на шею. Потом застегнула – до меня донесся глухой щелчок.
– Можете поцеловать невесту, – закончила регистратор, и Лёша, не поднимаясь с колен, с чувством прижал Юлину руку к губам.
Похоже, регистратора они предупредили. А вот гостей – нет. На мгновение в зале воцарилась тишина, а потом ее прорвало: возмущенный шепоток быстро превратился в гвалт.
– Вы это сейчас серьезно?
– Алексей, как это понимать?!
– Вот это нормик свадьба вышла…
Я поспешила к выходу и только в дверях оглянулась на Лёшу. Раскрасневшееся лицо, застегнутый на шее серебряный обруч, безумные, сияющие от счастья глаза. И ручка строгой, невероятно элегантной в своем белоснежном костюме Юли, зажатая в его крепкой ладони.
К загсу одна за другой подплывали нарядно украшенные машины. Из них выныривали такие же нарядные мужчины и женщины, и машины отправлялись дальше – видимо, искать парковку. Женщины были в шифоновых платьях, мужчины – в белых галстуках на фоне синих рубашек. Видимо, не только Юля придумала для свадьбы дурацкий дресс-код.
Я курила, ожидая, пока Аскольд закончит со своими свечками. Правда, Юлина мама все-таки поймала его после церемонии, но я надеялась, что надолго это не затянется. Что обычно хотят узнать женщины вроде нее? Когда снова замуж? Ждать ли ей внуков?
Как будто ошейник на шее у Лёши не давал однозначного ответа.
Я снова затянулась, кутаясь в пальто. Погода стояла зимняя, воздух обдавал щеки стужей. Мне редко бывало по-настоящему холодно, но даже я уже начала жалеть, что выложила вчера из карманов перчатки.
Я достала из крошечной сумки на цепочке телефон и набрала сообщение Альбине: «Как ты?»
В ответ капнуло фото спящего младенца – ручки под щеками, губки чуть приоткрыты, ярко-синие глаза смотрят прямо в камеру. Чего-о? Я растянула пальцами изображение. Нет, не показалось: вместо зрачков у ребенка были ярко-синие всполохи тумана.
Кто-то тихо охнул над ухом. От неожиданности я чуть не впечатала фильтр сигареты в нос парня, беспардонно заглядывающего мне через плечо. Белая рубашка под накинутым на плечи пуховиком, юное, почти детское лицо и неравномерно пробивающаяся щетина на круглых щечках. Приятель Вани.
– Извини, ты просто так увлеченно рассматривала… – Парень развел руками для большей наглядности.
– Отойди на три шага.
Пепел с сигареты упал на его начищенные ботинки.
– Меня Миша зовут. А ты Вера? Я слышал, как Лёша про тебя говорил.
– Еще на два.
Я спрятала телефон обратно в сумочку.
– Ты со стороны невесты или жениха?
Я заглянула в стеклянные двери загса. Интересно, если я просто вернусь внутрь, этот Миша пойдет следом?
– По-моему, меня там заждались.
– Кто?
Я хотела сказать «Аскольд», но подумала, что Миша понятия не имеет, кто он. И ляпнула первое, что пришло в голову:
– Антон. Мы же свидетели. Нам надо… – Чем обычно занимаются свидетели? – Подписать бумаги. До свидания.
Купольный зал был заполнен незнакомыми людьми, а роста мне не хватало, чтобы привстать и увидеть хоть кого-то из своих. Но это и не понадобилось: кто-то схватил меня за руку.
– Вера! – Ваня запыхался. Темные пряди вперемешку с седыми упали ему на лоб. – Тебя там Аскольд… Короче, пойдем.
– Что случилось?
Я позволила утянуть себя вглубь загса. Из зала ожидания мы попали в узкий коридор с красной дорожкой. Потом еще в один.
– Кровь идет, – коротко ответил Ваня.
Я еле поспевала за ним. Никогда бы не подумала, что могу так быстро передвигаться на каблуках.
– Он поранился?
– Сама увидишь.
Мы остановились перед одной из безликих дверей с надписью: «Для сотрудников». Ваня толкнул ее. Комнатка была маленькая, узкая и вмещала только диван и столик. На диване, вцепившись в сидушку, замер Аскольд. Скомканный пиджак валялся рядом, белая рубашка пестрела темно-алыми пятнами. Глаза были испуганно распахнуты, как тогда, когда он поймал аллергическую реакцию.
Я устремилась к нему, на автомате отметив, что Ваня прикрыл дверь и встал перед ней.
– Ты порезался? Где рана?
– Я не понимаю, – прохрипел Аскольд. – Просто идет кровь.
Я внимательнее его оглядела. Основание высокого лба расчерчивала тонкая линия, как от лезвия, по щекам катились кровавые капли. Кровь пропитала рукава ниже локтя. Пуговицы на манжетах были расстегнуты. Я задрала их – на обоих запястьях темнели раны.
– Господи… Ваня, вызови скорую. – Я опустилась на корточки перед Аскольдом. – Ничего страшного. Сейчас мы остановим кровь. Это не проблема. – Я накрыла ладонями оба его запястья, выталкивая из себя холод. – На тебя кто-то напал?
Аскольд покачал головой и попытался не скривиться, когда сквозь раны прошла ледяная волна.
– Тогда что случилось?
Закончив с руками, я начала быстро расстегивать пуговицы на его рубашке. Под сердцем алела еще одна ровная линия, которая без конца наполнялась кровью. Я запоздало поняла, что колено, которым я все это время опирались на пол, полностью мокрое – я стояла в луже крови.
Глаза Аскольда начали закрываться.
– Нет, не спи!
Пришлось резко втолкнуть в него холод, чтобы привести в чувство. Я приложила руку к порезу на груди, но вдруг поняла, что кровь из ран, которые я только что заморозила, не остановилась. Она продолжала течь. Да черт бы все это побрал!
Аскольд поймал мою руку.
– Это стигматы, – выдохнул он.
Мне захотелось его встряхнуть. А заодно и себя.
– Какие стигматы, ты же не Иисус! Дай я еще раз попробую.
Я снова взялась за его запястья, но тут прямо на моих глазах над порезом на бледной безволосой груди возник еще один, более глубокий. Края раны разошлись, словно кто-то воткнул в тело невидимый клинок. Кровь заструилась с новой силой.
Блин. Блин, блин, блин!
– Вера, – прошептал Аскольд.
Долгую секунду мы смотрели друг на друга. Нет, он же сказал, что еще есть время. А я сегодня не мерила его пульс. Я вообще не обращала внимания на его сердцебиение! Стоило мне об этом подумать, как я отчетливо услышала знакомый нервный стук. Так билось сердце у той девушки, что родила мертвого ребенка. И у старичков, которые, кряхтя, просили забрать их.
– Ты же говорил, что знаешь дату… В интервью ты сказал, что знаешь. Аскольд! Это не может быть сегодня.
Тонкие веки снова начали закрываться.
– Ваня, ты вызвал скорую?!
– Едут.
Слишком быстро. Слишком много крови. Слишком…
– Матвей. – Я поднялась с колен. Наклонилась к его уху, опираясь на хлипкую спинку дивана. – Что мне делать? Сейчас?
И щекой почувствовала, как он кивнул.
Моя ладонь несмело легла поверх пореза на впалой груди – сердце под моими пальцами затрепетало. Черные глаза снова распахнулись.
Господи, что я делаю… Ведь этого уже будет не отмотать. Но если он сейчас умрет у меня на руках, душа его отправится в ад.
По крайней мере, он в это верил.
– Не бойся, – прошептала я, надеясь, что у самой в глазах не видно испуга. – Там очень красиво. И я всегда буду рядом.
Аскольд силился что-то сказать, но с губ сорвался только хрип. Я обхватила его за плечи, сильнее прижимая ладонь к разгоряченной груди. Вместо промокшего тонкого шифона тело охватил плотный бархат.
– Спи, Матвей, – прошептала я, и последний судорожный выдох сотряс его тело. Рука ищуще дернулась, и я крепко обхватила скользкие от крови пальцы. – Спи. Ничего не бойся. Я буду рядом.
Снег повсюду. Мохнатыми звездами падает с неба, гладким облаком окутывает верхушки деревьев, оседает под ногами шелковым ковром. Белое слепит глаза, обволакивает руки, застилает взгляд – но я все равно вижу того, кто подо льдом. Опускаюсь на колени, провожу ладонью по блестящей поверхности, стирая снежинки. Закрытые глаза, худое лицо с острыми скулами, бескровные губы, которые даже в посмертии будто чуть усмехаются. Черные волосы невесомо парят в воде.
– Вера! – голос разносится под прозрачным куполом неба.
Я подставляю лицо снежинкам. Развожу в стороны руки, ловлю их растопыренными пальцами. Как давно здесь не шел снег…
– Вера, ты меня слышишь?
Вот бы не возвращаться. Остаться здесь, с теми, кто спит вечным сном. Живые – странные и непредсказуемые. А мертвые всегда меня ждут. Я нужна им.
– Вера, – настойчиво зовет голос.
На самом деле он тоже хочет сюда. Хочет в Озеро. Хочет стать одним из них.
– Я слышу тебя, – наконец говорю я, глядя в пушистую бело-молочную пургу.
– Возвращайся.
Чтобы увидеть протянутую руку, приходится сосредоточиться. Несколько раз моргнуть, вдохнуть и выдохнуть. Расслабиться, ощутить себя между двух миров. Между двух частей своей личности. Та, что осталась в реальности, еще способна что-то чувствовать.
– Вера…
Протянутая ко мне раскрытая ладонь неподвижна. На ней ломаные линии и три маленьких шрама – порезался давным-давно, еще в детстве.
– Я тебя жду, – голос звучит мягко, как будто он тоже знает, что я не хочу туда.
В конце концов я хватаюсь за его руку, и реальность привычно схлопывается за спиной.
Обои на стенах были то ли бежевые, то ли белые. Отвратительно блестящие, будто их облили маслом. В центре комнаты стояла широкая кровать без одеяла. На ней, уперев локти в колени, сидел Антон. Он был в той же водолазке и пиджаке, что и во время церемонии. Я медленно оглядела себя: на мне жесткими комьями застыл шифоновый костюм. Из синего он стал буро-коричневым – я вся была в крови.
Аскольд был мертв.
Кажется, меня затрясло. Или вырвало – хотя я вроде бы сегодня ничего не ела. Ощущение было такое, будто внутренности вывернуло, вынесло на ледяной воздух. Слез не было. Только картинка перед глазами: белое лицо подо льдом, черная бородка, закрытые глаза.
– Ты в безопасности.
Я с трудом разлепила веки. Антон склонился надо мной и несколько долгих мгновений пристально разглядывал – видимо, пытался понять, полностью ли я вернулась. А я пыталась понять, что мне делать дальше.
Надо организовать похороны. Выехать из квартиры. Понять, что произошло.
Кто-то кромсал тело Аскольда прямо у меня на глазах. А я ничего не могла сделать – только убить его.
Антон молча встал, вытащил из мини-холодильника пластиковую бутылку и протянул мне.
– Выпей.
Сделав глоток, я прижала бутылку ко лбу.
– Где мы?
– В отеле. В ванной есть банный халат. Если хочешь, переоденься.
Я кинула взгляд за окно – сумерки стягивались к центру бледно-голубого месяца. От хлипких стекол веяло по-зимнему морозным воздухом. Значит, я провела у Озера весь день.
– Запомни, – сказал Антон, – мы уехали сразу после росписи. Все время были здесь. Вдвоем.
Я спустила бутылку к шее.
– Ты понимаешь? Мы уехали. Аскольда ты не видела. Он умер в результате самоубийства. Вскрыл себе вены. Нож с его отпечатками уже нашли. Ваня видел, как мы уходили. Сотрудник отеля должен увидеть, как мы выходим. Вдвоем.
Я легла на спину, прямо на пол. Уродливая люстра с плафонами-цветочками висела над лицом. Вот будет забавно, если она упадет.
– У него раны по всему телу, – глухо возразила я. – Какие вены? Какой нож? Никто в это не поверит.
– Насколько я знаю, это уже записано в протоколе, – без выражения заметил Антон.
Я ощупала грудь кончиками пальцев. Боль потихоньку отпускала. Все-таки в существовании с половиной души есть свои плюсы. Лучше было бы только совсем без нее.
Я прикрыла глаза, чтобы не смотреть на люстру.
– Если ты меня жалеешь, лучше не надо. Я сама его убила. Мы так договорились. На следующий день после того, как мы с тобой… Как ты…
Я замолчала. А когда снова открыла глаза, Антон молча протянул мне руку.
– Вставай. – На этот раз сочувствия в его голосе не было. – Тебе надо в душ.
– Ваня видел, что это я его убила.
– Ваня никому не скажет.
Мы ехали по ночному городу, за окном проплывали утопленные в темноте огни придорожных магазинчиков. Джип резко тормозил на поворотах, и я с тоской думала о том, что нужно что-то делать с «Майбахом». Хотя что с ним делать? Он же не мой. Наверное, правильнее всего позвонить маме Аскольда.
У меня на коленях поминутно вздрагивал телефон. Звонили журналисты и похоронные агенты. Агентов было особенно много. Они обещали Аскольду шикарные похороны. Грандиозные. Исключительные.
Один сказал «черномагические», и я положила трубку.
– Ритуальщики мониторят больницы и морги. Они всегда раньше всех узнают. – Антон сосредоточенно смотрел на дорогу, держа руль двумя руками. – У вас в доме есть охрана?
Кажется, он даже не понял, что сказал «у вас».
– Да.
– Это хорошо.
Вместо шифонового костюма на мне были спортивные штаны и просторное худи. Видимо, Антон купил их по дороге в отель. Велел мне надеть после душа. А еще запретил запирать дверь в ванную. Боялся, что наложу на себя руки? Смешно.
Под крышей раскачивался розовый слоник. Взад-вперед. Влево-вправо.
– Как тебе вообще пришло в голову обставить все это… так? – спросила я, когда мы проехали очередной светофор.
– А как надо было? – резко отозвался Антон, не поворачивая головы. В бликах проплывающих огней его лицо казалось угрюмой маской. – Богатый мужчина истек кровью. Ножевые ранения. Последний, кто был с ним рядом, его девушка, которая еще и пропала потом. Семьдесят пять процентов всех преступлений совершается родственниками или супругами.
Я не ответила. Хотела откинуться на подголовник – в «Майбахе» они были в виде мягких подушечек и пахли мятой, – но поймала затылком воздух. В джипе никаких подушечек не было.
– А так получается, что я уехала со свидетелем прямо из загса. Зачем? Не дотерпела до ночи?
– Именно, – бесцветно подтвердил Антон. – Аскольд понял, что ты ему изменила, и устроил себе пафосную кончину.
Кто-то тихонько засмеялся – сухим и дробным смехом, как какая-нибудь старушка. Смех становился все громче, пока я с удивлением не обнаружила, что он принадлежал мне.
Антон покосился в мою сторону.
– Вера?
Я покачала головой. Задрала голову, пытаясь замолчать, но вместо этого расхохоталась в голос. Когда телефон снова завибрировал, я на полном серьезе принялась опускать стекло с четким намерением выбросить его в окно.
– Успокойся.
Антон свернул на заправку. Вышел из машины, открыл дверцу с моей стороны, впуская в салон свежий воздух. Ночная прохлада лизнула щеки, нырнула за шиворот. Я была только рада. Внутри все заледенело, а так я хоть немного, самую каплю почувствовала себя живой.
Антон опустился передо мной на корточки.
– Успокойся, – повторил он. – Тебе сейчас тяжело. И будет тяжело еще какое-то время.
Я покачала головой.
– Я сама его отправила в Озеро. – Голос был мертвым. – Я же сказала.
– Ты полтора года ждала, чтобы убить его? – со странным выражением лица уточнил Антон.
Я кивнула, разглядывая свои ногти с бледно-розовым лаком. Красить их раз в неделю вошло в привычку – глядя на неизменно ухоженные руки Аскольда, я невольно начала обращать внимание на свои.
– Значит, это и было его условие? – спросил Антон. – Он разделил твою душу, а ты ждала, пока он умрет? Чтобы… забрать в Озеро?
– Да.
– Ясно.
Антон выпрямился. Обошел машину и вернулся за руль. Джип плавно тронулся с места.
Всю дорогу до дома Антон молчал. И уже на подъезде к Кутузовскому сказал:
– По поводу моего сердца. – Вот нашел время… – Я согласен попробовать с терапией. Еще полгода без заморозки. Ты подскажешь кого-нибудь?
– А что будет через полгода?
Антон мягко затормозил, объезжая дом в поисках парковки.
– Я спросил, есть ли у тебя на примете терапевт.
Я подумала о женщине, которая рассказывала про самоубийцу. Когда это было? Позавчера? Как будто неделю назад. Или месяц.
– Думаю, есть.
Антон припарковался как можно дальше от подъезда. Заглушил мотор, но из машины выходить не спешил. И свет не включал. Мы сидели в темноте.
– Я схожу к кардиологу, – ровно заговорил он. – Займусь психотерапией. А дальше…
– А дальше ты скажешь, что я должна тебя убить, – глухо произнесла я. Голос снова показался чужим.
– А дальше мы посмотрим, – примирительно закончил Антон. – Хорошо?
Из подъезда вышла парочка с овчаркой. Они держались за руки и о чем-то живо болтали. Я смотрела им вслед, пока темнота не проглотила силуэты.
– Хорошо, Вера?
– Да.
– Костюм постирай, но не выбрасывай. Могут спросить. И не пугайся, если кто-то заедет побеседовать. Работа у них такая. Спокойной ночи.
Антон дождался, пока я подойду к подъезду, достану ключи, и только потом уехал.
В полутемном коридоре на лестничной площадке прямо на полу сидела Маргарита. В расстегнутом пуховике, по-турецки скрестив ноги и положив на колени увесистый книжный томик. Она светила на страницы фонариком из телефона, жевала булку и, кажется, совсем не удивилась, увидев меня с пакетом и в накинутом на плечи пальто.
– Маргарита? Почему вы здесь сидите?
Маргарита посветила на меня фонариком.
– Вас жду, – просто ответила она, дожевывая булку. – Шеф же умер.
Ну да. А то я что-то начала забывать.
Я обошла ее, попыталась почти вслепую попасть ключом в замок. Квартира встретила гулким молчанием. Где-то в глубине ее перебирал лапками в своем колесике Веля. Надо забрать его из гостиной – я там почти не бываю.
И куда деть? К себе? На кухню? Видимо, в квартиру, куда я съеду.
– Почему вы не позвонили? – устало спросила я, когда Маргарита вошла следом.
– Я звонила. Вы не брали трубку.
Я скинула пальто. Тело разламывала усталость. Болела кожа, глаза, голова и желудок. Хотелось лечь в кровать и забыться, хотя я точно знала, что не засну.
– А что вы хотели?
– Мне нужно передать вам бумаги и заняться похоронами, – по-деловому отозвалась Маргарита.
Я глянула на нее – напудренное лицо, нарисованные черные брови, равнодушные глаза.
– Какие бумаги?
– На квартиру. – Маргарита вытащила из рюкзака толстую папку. – Вот дарственная. Налог уже уплачен.
Я тяжело опустилась на тумбу, которая одновременно служила нам лавкой и хранилищем для обуви.
– Налог на что?
– На дарение. Вам осталось только вступить в право собственности. Эта квартира ваша, Вера Александровна. Уже больше года.
Хомячок по имени Вельзевул дрых, закопавшись головой в стружку. Шел третий час ночи. Мы с Маргаритой сидели на кухне, пили крепкий чай и наблюдали, как мерно вздымается и опадает его рыжая грудка. Точнее, я наблюдала. Маргарита хрустела крекерами.
– Вы запоминаете дату и время записи клиентов без всяких пометок, – напирала я. – Я не верю, что вы не помните, когда именно он решил оформить эту дарственную.
Маргарита немного подумала.
– На следующий день после того, как я купила хомячка.
– Вот этого?
Маргарита качнула квадратным каре.
– А когда вы его купили?
Маргарита перевела на меня пустой взгляд.
– В тот день, когда вы приехали в офис и выставили клиентку. После этого шеф спросил, что может расположить человека, когда он переезжает в новое место.
– И вы сказали «хомячок»?
– Нет, я сказала «кошка». Но на кошек, как выяснилось, у него была аллергия. Собак он не любит. Мы сошлись на морских свинках, – подытожила Маргарита. – Но в зоомагазине свинок не оказалось. Я купила хомяка.
Я поставила чашку, так и не отпив. То есть в тот день, когда я приехала к Аскольду выяснять, почему он не вернул мне часть души, он решил отдать мне квартиру и купить мохнатый антидепрессант?
– Я не понимаю. – Я запустила пальцы в до сих пор влажные после душа волосы, зацепив их бриллиантом. Хомячок еще ладно. Но квартира? Может, это подразумевалось как романтический подарок? Тогда почему Аскольд мне ничего не сказал? – Он когда-нибудь говорил с вами о своей смерти? Давал распоряжения?
Маргарита помешала чай маленькой ложечкой.
– Давно, когда я только вышла на работу. Все стандартно. Кремировать, чтобы никто не сделал с его могилой то, что он делал с другими. Скрыть место захоронения.
– А почему он не отдал эту дарственную сам? – я указала на прозрачную папку, которая так и лежала на столе.
– Не знаю. – Маргарита прожевала крекеры и кинула задумчивый взгляд на холодильник. – Только знаю, что нужно отдать ее вам, если с ним что-то случится.
Веля проснулся от наших голосов. Понюхал воздух, вытянул розовые лапки и зашуршал подстилкой.
– Что теперь будет с его офисом? С клиентами?
Маргарита пожала плечами.
– Найдут альтернативных исполнителей. Офис займет кто-то другой. Нужно только вещи собрать. Мне уже звонила одна женщина. Хочет купить.
Наблюдая за ней, я вдруг вспомнила, что вчера утром мы также сидели с Аскольдом, пили кофе и разговаривали. А теперь его душа в Озере. Тело наверняка уже в морге.
Маргарита достала из кармана широких брюк телефон.
– Я думаю кремирование поставить на послезавтра, – предложила она тоном, каким обычно выбирают дату планового посещения зубного. – В Первом городском морге как раз есть окошко с трех до четырех. Отпевания не будет, только прощание. Антонине Максимовне я уже звонила. Кладбище предлагаю Борисовское: недалеко от города, колумбарий в стороне, есть хорошее место в центре… Цветов по минимуму, но, если хотите, добавим. Вот такие я пока выбрала. – Она развернула телефон ко мне, показывая фото с корзинкой белых лилий.
Видимо, я молчала слишком долго, потому что Маргарита добавила:
– Я раньше в ритуальном бюро работала. Все организую в лучшем виде, вы не переживайте. – Она снова полезла в карман, на этот раз за бумажными платочками. – Вот.
Я молча взяла у нее платочки. Хотела бы я действительно заплакать. Может, тогда глыба в груди стала бы чуть легче?
– Давайте я завтра позвоню? Цветы вы одобрили. Антонина Максимовна просила перезвонить. Передам, что вы завтра с ней свяжетесь. Да?
Я кивнула. С мамой Аскольда мы виделись один раз, и повторять этот опыт не хотелось. Но, видимо, сейчас мне не отвертеться.
Маргарита встала.
– Мне забрать Вельзевула?
– Оставьте.
– Тогда до завтра. – Подхватив свой рюкзак, Маргарита тихонько вышла из кухни. В коридоре щелкнул замок входной двери.
Какое-то время я сидела в тишине. Платочки так и остались зажатыми в руке.
Аскольд оставил мне квартиру и хомячка. И никакой информации. Он бы не поехал на свадьбу, зная, что умрет сегодня. Остался бы дома и привязал меня к себе, причем не веревками, а корабельным канатом.
Веля снова потянулся всеми лапками и поплелся крутить колесико.
Я поднялась и, вцепившись в локти, заходила по кухне.
Кто-то напал на него – иначе как объяснить то, что я видела? Эти раны, появляющиеся словно из воздуха. Стигматы. Неужели кто-то в это верит?.. Даже если допустить, что это правда, – они же вроде появляются у святых, а не у людей вроде Аскольда.
Я остановилась у окна. В черно-синем небе слабо мерцал белый серп узкого месяца. Тучи окружали его зловещим хороводом, словно стремились загнать в ловушку.
Это неправильно. Он не собирался умирать.
Пораженная внезапной догадкой, я устремилась в святая святых этой квартиры: рабочий кабинет черного мага. Быстро включила свет. Аскольд был педантичным, как учительница начальных классов, и, в отличие от Маргариты, все записывал. Я как-то видела содержимое его огромного шкафа в офисе – там на каждом ящичке была наклейка с надписью. Не хватало только надписи «Шкаф» на самой выдвижной дверце.
Посмотрим… Стол из темного дерева. Массивные ящики по обеим сторонам. Я выдвигала их один за другим. Надеюсь, мне в руки не выпрыгнет жаба. Свечи. Нож. Бинты. Баночки. Еще баночки. Пакетики – видимо, с землей. Аскольд бы не потерпел такого беспардонного вмешательства.
Глыба внутри толкнулась в сердце, но я не позволила себе об этом думать.
Что тут… Ага. Толстая тетрадь-ежедневник в черном кожаном переплете. Может, в ней что-то найдется? Устроив тетрадь на коленях, я начала ее перелистывать. Похоже на расписание ритуалов. Даты, пометки бисерным почерком, нагромождения незнакомых имен. Кое-где встречались описания, похожие на рецепты. Если только рецепты могут состоять из крови заколотой на рассвете курицы и слез безутешной матери, оплакивающей сына… На последней странице было написано: «Апрель 2018». Неужели дата смерти?
Вместе с оглушительной мыслью виски пронзила резкая боль. Сейчас две тысячи шестнадцатый. Если он думал, что умрет в апреле восемнадцатого, почему озаботился передачей квартиры так рано?
Со второй попытки я поднялась из глубокого шефского кресла и вернулась на кухню, где оставила дарственную. Маргарита сказала, ее нужно отдать мне, если с Аскольдом что-то случится. Я вытряхнула из папки несколько распечатанных листов с двумя подписями на последней странице. Одна была размашистая, с острыми росчерками, вторая – неуверенная, почти совсем без нажима, очень знакомая. Кто-то расписался за меня.
Вот махинатор.
Я просмотрела страницы. Горячев Матвей Матвеевич, род. 24.10.1983… Царева Вера Александровна, 28.05.1992… Ты смотри, даже данные моего паспорта внесены. Не помню, чтобы я хранила его где-то, кроме тумбочки своего письменного стола. Даритель безвозмездно передает в собственность Одаряемому… Квартира по адресу… Указанная квартира размером общей площадью 105 м2 (сто пять квадратных метров) и стоимостью… Я несколько раз перечитала сумму. Это же вагон денег. Нет. Целая комната. Одаряемый принимает в дар от Дарителя указанную квартиру. Да уж. Принимает. И собственноручно подписывается.
Я отложила бумаги. Одна страничка соскользнула на пол, перевернувшись в воздухе. Я разглядела в верхнем углу неяркую надпись. Почерк был такой же, как в ежедневнике Аскольда – узкие буквы с острыми закорючками.
«Я отдал тебе свое».
Наверное, целую минуту я сидела, разглядывая строчку, выведенную простым карандашом.
– Лестер! – наконец позвала я сухими губами. – Ты мне очень нужен!
Пару мгновений ничего не происходило. Потом в голове словно зажегся огонек. И этот огонек заговорил:
– Чего тебе неймется, Вера? Четвертый час ночи. Дети спят давно.
Я зажмурилась сильнее.
– Помнишь, ты водил меня в детстве в морг?
– И тебя вырвало, – ехидно отозвался Лестер.
– Мне снова нужно в морг.
– Ну, так топай. Четыре утра – самое время…
– Нет, ты не понял. Мне нужно забрать оттуда тело.