– Это коридор. Там кухня. Дальше – кабинет и спальня Аскольда. Гостиная. И моя комната.
Антон молча следовал за мной по полутемной квартире. И только в ванной – я мысленно поблагодарила себя за то, что нашла силы недавно прибраться, – спросил:
– Тут два санузла?
Я перестала выкладывать из шкафчика со стеклянной дверцей набор, которому позавидовал бы процедурный кабинет больницы.
– Да. И две спальни. Садись.
Антон присел на краешек ванны, вытянув перед собой ноги. Я быстро глянула на его разбитые руки, на ходу составляя план: смыть кровь, обработать ранки, нанести заживляющую мазь, при необходимости забинтовать. Охранник с забинтованными руками – то еще зрелище. Может, ему дадут отгул?
Я перехватила задумчивый взгляд, гуляющий по поверхностям тумбочек, зеркального шкафчика и моего банного халата. Вытащила из-под ванны тазик, в котором иногда устраивала бассейн для Вели, набрала туда теплой воды и поставила на стул.
Интересно, как быстро товарищ оперуполномоченный узнает, что Антон у меня? И на что это повлияет? Он же и так, похоже, все для себя решил…
– Опускай руки.
Подтянув рукава водолазки, Антон безропотно подчинился. Я свернула бинт и обильно смочила его свежим антисептиком.
Мы доиграемся. Кому-то точно предъявят обвинение в убийстве. У Антона, может, и остались связи, но рано или поздно нам перестанет везти. Если и оживлять Аскольда, то сейчас самое время. Вот все удивятся… А что, черные маги и не на такое способны. Надо только понять, как вернуть из Озера его душу.
Достав сложенное вчетверо полотенце, я села рядом с Антоном на край ванны, положила полотенце себе на колени и похлопала по нему ладонью.
– Давай.
Антон молча достал из воды правую руку – она пострадала больше – и положил на полотенце. Жилка на запястье запульсировала, когда я перехватила его двумя пальцами. Бинт лег на израненные костяшки, и Антон резко втянул в себя воздух.
– Я думала, люди в депрессии не очень хотят драться, – пробормотала я, осторожно промокая ранки перекисью. Бинт лег на ребро ладони, куда попали ножом, и Антон дернулся. – Прости. Заморозить?
– Заморозить, – хмыкнул Антон. – Только не руку.
Я встала, аккуратно передвинув полотенце ему на колени.
– Как твоя терапия?
– Не знаю. Таблетки вроде работают.
Я плеснула перекисью в чистый бинт и бросила быстрый взгляд в зеркало.
– Опер ведь не успокоится, пока кого-нибудь не посадит?
Антон продолжал украдкой рассматривать ванную.
– Успокоится.
– Он был уверен, что это ты.
– Не вариант. Орудия нет. Тела нет. Никаких улик.
Антон выпрямился, размял шею – и тут же поморщился. Я вспомнила хруст в самом начале драки.
– У тебя ничего не сломано? Может, к врачу? Или к Петровичу?
– Не беспокой Петровича по пустякам. Нормально все.
– Без драки было никак?
Антон помрачнел.
– А что надо было сделать? Дать тебе их убить? Или бежать, сверкая пятками?
– Ну не знаю. Не лезть в темный переулок.
Я продолжала смотреть на него в зеркале – и вдруг вместо решительного, грозного мужчины, способного в одиночку справиться с толпой хулиганов, увидела мальчишку, готового драться до последнего. И которому на самом деле очень страшно.
Бинт с перекисью временно отправился в раковину. Я взяла свежий и оторвала длинный кусок. Склонилась над Антоном, почти соприкоснувшись с ним лбом.
– Давай-ка… – Сложенная вчетверо марля осторожно прижалась к порезу. Я положила сверху пальцы, на долю секунды представив снег вокруг Ледяного Озера. Холод пролился сквозь кожу – ровно столько, сколько нужно, чтобы остановить кровь. – Вот так.
Я снова села рядом с ним на краешек ванны и занялась левой рукой. Та выглядела менее пострадавшей, но Антон все равно дернулся, когда я прошлась антисептиком по костяшкам.
– Мне всегда было интересно: где мальчишки учатся драться? – спросила я, чтобы его отвлечь.
– Да нигде. На практике.
– А ты когда впервые подрался?
– Хм…
Я быстро обрабатывала остальные порезы, пока он задумался.
– В школе. Классе во втором.
– Из-за чего?
– Брату надо было помочь.
– Ване?
– Нет, старшему. Он умер уже. Колька. Он хоть был старше, а тот еще тюфяк. Четвероклашки обижали. Надо было впрячься…
Я удобнее перехватила его за запястье.
– За что его обижали?
– Да он вечно выделывался… Я-то нормально на это смотрел, но надо понимать: девяностые, школа, маленький городок. Не такой, как все, – считай, изгой.
Я отложила бинт. Кровь не текла, но отек остался. Еще заживляющая мазь, и можно будет бинтовать.
– А что он делал?
– Стены расписывал. Все? – Антон подтянул руку к себе.
– Нет. Но больно больше не будет. – Я перегнулась, нашаривая на тумбочке тюбик, и начала наносить прохладную мазь туда, где темнели края ранок. – Что он рисовал на стенах?
– Тебе зачем?
– Раздумываю, не расписать ли мне на досуге спальню.
Антон криво усмехнулся. Я почти физически ощутила, как расслабились его плечи. Мне и самой как будто стало легче дышать. Напряжение последних дней отпустило.
– Ты когда начнешь есть нормально? – тихо спросил Антон, свободной рукой едва ощутимо коснувшись моего колена.
– Не знаю. – Я закончила с мазью и теперь раздумывала, бинтовать ли порез. И в какой момент меня шарахнет воспоминанием о той ночи. – Когда отменят диету.
– А до тех пор – голодные обмороки? – Антон легко погладил колено сквозь джинсы. – Ты уже прозрачная стала.
Все-таки Ваня ему рассказал.
– Я… – Хотелось сказать, что чат с ним здорово помогал, но тогда бы вышло, что я прошу его вернуться. А мы же решили больше не общаться. Отлично не общаемся, сидя вплотную друг к другу.
– Так не пойдет. Ты себе хуже делаешь.
– Проконсультируюсь с Петровичем при первой же возможности.
– Вера. Слушай… – глухо начал он, не смотря на меня. – Я должен был тебе это сказать раньше, когда ты только очнулась. Когда… стала Девой.
Я понятия не имела, что он собирался сказать, но ощущение стремительно рушащегося мира нахлынуло с новой силой.
– Может, не сей…
Антон сжал мне ногу, призывая замолчать.
– Я побоялся тогда сказать… Струсил, как пацан. И все это время думаю, что можно было сделать иначе.
Мне стало жарко, хотя в ванной работала вытяжка. Почему мы не можем и дальше не разговаривать об этом? Справлялись же полтора года…
– Что ты должен был сказать? – прошептала я, малодушно прикрыв глаза. Мне казалось, где-то тикает таймер, отмеряя секунды до взрыва. И если закрыть глаза, умирать будет не так страшно.
– Я тоже любил тебя.
Кажется, я начала задыхаться. Та часть души, что еще жила во мне, наполнилась чем-то огромным и невыносимым, что в нее никак не вмещалось. Боль гнездилась в теле, но я никак не могла понять где. Наверное, это болела душа: истекала кровью и слезами, которых у меня больше никогда не будет.
Я так и сидела, зажмурившись. Антон подождал секунд тридцать и, так ничего и не дождавшись, встал. Я слышала, как он ушел, – сначала из ванной, потом из комнаты.
В коридоре хлопнула входная дверь. В этот момент в комнате затрезвонил телефон.
Я сидела на кровати и тупо смотрела на экран с вызовом. Звонила Пальмира. Воображаемый таймер возобновил отсчет. Она вернула Альбину к жизни? Или звонит, чтобы сказать, что все кончено?
– Да?
– Здравствуй, девонька, – выдохнула Пальмира.
– Вера, – на автомате поправила я.
– Вера. Я только что с кладбища. – Судя по звукам на заднем плане, Пальмира быстро куда-то шла. Я уловила стук, как будто пустые бутылки бились друг о дружку. – Порчу я сняла.
Я издала невнятный звук. Сама не поняла, что это: вроде бы вздох. Или всхлип.
– Но она не хочет возвращаться, – продолжила Пальмира. – Так бывает. Зависшая душа по какой-то причине не хочет возвращаться на землю.
– Она вам сама это сказала? – уточнила я.
– Они не говорят. Передают ощущения. Чувства.
– И что ощущает Альбина?
– Горечь… Грусть. Да, пожалуй, огромную грусть. Она не хочет возвращаться в страдания.
– У нее же дети, – беспомощно возразила я.
– Отсюда и печаль, думаю. Ей жаль детей. Но она… Я не могу ее призвать против воли. Понимаешь, девонька?
– Вы же сами говорили, что судьбу можно переломить!
– Можно, – задумчиво отозвалась Пальмира. – В теории. Только зачем? Пожалей ее.
Я положила телефон на колени. Пожалеть? А кто меня пожалеет? Кто пожалеет Танюшу и маленького Святика? Всех нас – кто не выбирал свою судьбу. Кто живет по чужим правилам. Если Альбина не вернется и не передаст силу, Дев больше не будет? Или я стану жить с голосами в голове круглые сутки, и это никогда не закончится?
– Ты слушаешь, Вера? – спросила трубка голосом Пальмиры.
– Да.
– Когда девочка твоя, Осень, себя резанет, лучше сразу ее ко мне отправь, в больницу не надо.
– Вы еще и будущее видите?!
Я хотела сказать, что даже я его не вижу.
– А тут не надо видеть, чтобы предсказать, как оно будет, – спокойно сообщила Пальмира. – Нина твоя отчаянная, резвая, один в один как моя дочь. Тут и расклада не нужно. Хотя я, конечно, сделала.
– Нина попытается себя убить? – мой голос осип почти до шепота.
– Ага. Предупреждать смысла нет – не сработает. Главное – поймать ее вовремя. Но с ней рядом кто-то есть… Он подхватит. Все, пора мне. Пока. Еще свидимся, девонька.
В трубке послышались короткие гудки. Я откинулась на спину. По телу проносились волны боли. Начинались в пальцах ног, прокатывались по позвоночнику и заканчивались где-то во лбу. Боль качала меня, баюкала, отвлекая от по кирпичикам рассыпающегося мира. Он рассыпался все это время. И теперь рухнул окончательно.
Мозг просчитывал варианты. Позвонить одному из Смотрящих? Это их работа – следить за тем, чтобы все не развалилось. Или позвать Лестера? Хотя сколько можно. Он прав: я только и делаю, что зову его. Я вытащила его из небытия, чтобы снова играть в маленькую девочку, которой страшно и больно – и которой очень нужен кто-то рядом.
Пора вырасти. Принять реальность такой, как она есть. Что там Александр говорил про перестать переть, как танк?
Хорошо. Я не буду.
Я опустила руки вдоль тела. Зачем-то прикоснулась кончиками пальцев к ледяным ладоням. Вдохнула поглубже, медленно выпустила воздух через нос и сделала то, что на самом деле произошло уже давно, тогда, когда Хельга оставила на моих губах свой отвратительный поцелуй.
Я умерла.
Девочка не справилась.
Я наблюдала, как раз за разом человеческая часть, та, что дышит и чувствует, крошит душу об реальность, причиняя себе все новую боль. Я знала, чем это кончится. И просто ждала.
Так всегда было. Каждая женщина, что получала силу, поначалу сопротивлялась. Кто-то пытался покончить с собой, кто-то уходил от семьи, от тех, кого любил, чтобы не причинить им вреда. Все они пытались сохранить человечность, но неизменно теряли ее после первого убийства. Ни одной душе не остаться цельной, пропустив через себя смерть.
Девочка думала, что обманула судьбу, и каждый день расплачивалась за это.
Пока больше не смогла.
Я стояла в центре ее комнаты и смотрела в окно. Там ровными хлопьями валил мягкий белый снег. Зима вошла в свои права. Больше не было ни замершего воздуха, ни запаха тлена. Мир, захлебнувшийся в страдании, укрыл благословенный холод.
Я подошла к подоконнику и выглянула вниз: люди кутались в плащи и куртки, удивленно поднимали голову, что-то говорили друг другу. Один мужчина задрал голову и встретился со мной глазами. Разом открылась его жизнь: долгие поездки в метро, офис, пара часов дома, снова метро и снова офис. Впереди его ждала болезнь и остановка сердца. Вот оно уже чернеет сквозь грудную клетку, нездоровое, боязно пульсирующее. Тело всегда лучше разума знает, что его ждет.
Столько страданий на земле. Люди попросту не умеют иначе. Забери у них эти страдания – и ничего не останется.
Но девочка хотела, чтобы страдания прекратились. По крайней мере, страдания тех, кто ей дорог. Хотела перекроить реальность. Чтобы все закончилось – и стало иначе.
Что ж. Пусть будет так.
Я закрыла глаза, обратившись ледяным воздухом, ветром, что задувает в щели, инеем на почерневших ветвях, так и не дождавшихся почек. Обняла собой весь мир – и нашла его.
Он лежал в старинной кроватке и смотрел в потолок своими странными глазами. Наследник мира. Заступник. Любовь, что утешает пуще смерти.
Я дождалась, пока он меня увидит. И сама позвала его.
Я иду по заснеженному простору. В руках у меня запеленутый младенец. Бессмертный дух, заключенный в хрупкое тело. Ему одному под силу вынести то, что в будущем обрушит на него реальность. Но это будет потом. Пока у меня в руках маленький мальчик с небьющимся сердцем и туманными всполохами в глазах.
Он молчит, пока я прижимаю его к бархату на груди. Молчит, когда освобождаю от шерстяного одеяла. Но, когда я кладу его, обнаженного, на ледяную поверхность, он начинает тихонько плакать.
Я опускаюсь на колени и наблюдаю, как под розовым тельцем трескается лед. Поднимаю глаза в белесое небо, в котором никогда не было солнца.
– Ты все видишь, – шепчу я. – Ты все знаешь. Ты создал сущее. Ты знаешь, сколько в мире боли.
Младенец заходится в крике, сучит ножками в воздухе.
– Ты все видишь. Ты все знаешь. Твоим детям больно. Они страдают. Каждый день, каждый миг. Нет в том их вины.
Трещин так много, что лед наконец расходится. Сквозь воду видны застывшие лица.
– Ты все видишь, – в третий раз повторяю я. Мой голос разносится вдоль Озера, отражается от застывшего купола и вонзается в ледяные воды. – Ты все знаешь. Ты создал сущее. Дай нам милость свою и судьбу по силам. – Я хватаю младенца за ногу за секунду до того, как он полностью погружается под воду. – Обрати взор на свое дитя. Кровь от крови твоей, плоть от плоти твоей зовет тебя.
Мгновения перетекают одно в другое, затихший младенец отчаянно плещется в Озере. Вдруг тело его охватывает золотое сияние. Воды постепенно становятся прозрачными. Дети мои исчезают, растворяются в пластах реальности. Души уходят, и на дне остается только темное и бесформенное. Половина души. Ненужная жертва, которую принесла отчаявшаяся девочка.
Душа постепенно поднимается со дна. И движется ко мне.
Я очнулась резко. Последнее, что я помнила, – серебристый потолок, боль, разъедающая изнутри, и отстраненное осознание: сейчас все закончится.
А теперь я стояла коленями у самого края Озера и держала за ножку младенца.
– Святик?
Я рывком вытащила его из воды и прижала к себе. Он надрывно плакал. Бедолага. Весь посинел уже.
Я постаралась обнять Святика так, чтобы закрыть как можно больше площади его крошечного тела. Кожу мою укрывал мягкий бархат, но я не чувствовала в себе силу Девы. Вокруг лежал снег, на руках у меня плакал ребенок, мне почему-то было холодно, а в груди – так горячо, словно там плавилась лава.
Что произошло? И как отсюда выбраться? Второй вопрос, учитывая дрожащего младенца, волновал сейчас больше, чем первый.
Я погладила Святика по безволосой головке.
– Ты не в курсе, что здесь случилось?
Святик продолжал реветь.
Я оглядела Озеро. Что-то в нем было не так… Что-то… Минуточку. А где лед?
– Ну, и чего ты добилась? Хотела изменить мир? Или дождаться чуда? – раздалось за спиной.
К нам шел накачанный мужчина в черном деловом костюме. Он что здесь делает?!
Жар в груди немного поутих, и я еще раз огляделась. В небе по-прежнему не было солнца, вокруг по-прежнему лежал снег. Куда делись мертвецы? И если они куда-то делись, то где…
Я увидела его как раз тогда, когда Александр, чудом не проваливаясь в снег, подошел ко мне. Аскольд лежал на берегу, такой же бледный и отстраненный, как и прежде. Глаза его были закрыты, руки безвольно вытянуты вдоль тела.
– Отдай мне ребенка, – приказал Смотрящий.
Непременно.
Я начала потихоньку двигаться в сторону Аскольда, пытаясь уловить, дышит ли он.
– Ты как здесь оказался?
Святик начал икать, и я похлопала его по спинке.
– Ты же сама звала меня, – невозмутимо ответил Смотрящий.
– Я?!
Еще пара шагов к Аскольду – и Смотрящий остановил меня, крепко взяв за плечо.
– Я знаю, что ты делаешь. Имей в виду: я все равно заберу этого… – он в отвращении скривился, – богохульника.
Интересно. Раньше он не дотрагивался до меня.
– Озеро разморожено, да? И душ там больше нет. А если ты тут, значит, душа Аскольда вернулась в тело, – я говорила почти наугад, но, судя по тому, как полыхнул туман в глазах Смотрящего, попала в точку.
– Я позабочусь о том, чтобы он отправился туда, куда должен! – мстительно пообещал он.
Я судорожно соображала. Что-то случилось. Поэтому я, кажется, больше не Дева. А Аскольд остался здесь – причем и душа, и тело, иначе Смотрящий не заявился бы аж к Ледяному Озеру.
– Вера, ты совсем с ума сошла? Ребенка застудишь! – воскликнул над ухом знакомый шелковистый голос. – Отдай-ка его мне…
Лестер был в своем сказочном амплуа – белоснежные волосы сверкали на фоне такого же белоснежного снега – и держал наготове синий плюшевый плед.
– Нет, отдай мне! – Александр быстро глянул на небо и тоже протянул руки.
Святик заревел с новой силой.
Я отступила от них.
– С каких пор ты за него беспокоишься? – возмутилась я.
– Я же его отец.
– Просто отец года!
– Я сказал, отдай мне ребенка! – Смотрящий попытался вырвать Святика у меня из рук, но я прижала его крепче. Как же не хватает силы Девы… Она бы точно дала отпор этому кретину.
Святик зарыдал на ультразвуке.
– Хотя бы укрой его! – Лестер встряхнул одеялом.
Я, как смогла, закутала Святика.
– Только имей в виду, Александр, – заискивающе добавил Лестер. – Как только ты уйдешь отсюда, Вера вернет Аскольда на землю. Она же носит…
– Ладно! – перебил Смотрящий. – Забирай, если так охота.
Лестер чуть склонил голову и с величайшей осторожностью забрал у меня плачущего ребенка. И, не сказав больше ни слова, растаял.
Остались только я, Александр и неподвижный Аскольд.
– Значит, пока я тут, ты не можешь забрать Аскольда? – спросила я.
Смотрящий не двигался. Ни один мускул не дрогнул на его ненастоящем лице.
– А если ты уйдешь, я смогу вернуть его к жизни. – Хотя это тоже был вопрос, за неимением реакции он прозвучал как утверждение.
Смотрящий молчал.
Я приподняла тяжелый подол платья и, утопая в снегу, пошлепала к Аскольду.
– Ну и прекрасно. Значит, я остаюсь.
Время текло незаметно. Я не знала, сколько уже прошло. Впрочем, это было и не важно. Я сидела в снегу, держала Аскольда за руку и разглядывала его бледное худое лицо, глубоко посаженные закрытые глаза, скулы, где начиналась щетина, усы над тонкими губами, которые я как-то отказалась целовать. Тело свое я чувствовать перестала – оно существовало как будто отдельно. Смотрящий сидел в паре метров – его черный пиджак уродливым пятном выделялся на фоне бело-матового снега – и молчал. Видимо, ждал, что я сдамся. Только один раз он спросил:
– Почему ты за него борешься?
– Потому что ты собираешься забрать его в ад.
«Если, конечно, он существует», – мысленно добавила я. Но вслух ничего не сказала.
– Он попрал законы бытия, – процедил Александр. – Убивал людей ради выгоды!
– Куча людей убивает других ради выгоды. И что, ты за всеми приходишь?
– Он навел порчу на Весеннюю Деву!
Я взглянула в горящие гневом глаза. И неожиданно для себя усмехнулась.
– Да просто Альбина сама пришла к нему. А от тебя пыталась избавиться.
Александр весь надулся от возмущения, стал как будто еще шире в плечах – рукава пиджака натянулись на немыслимых бицепсах.
И тут меня осенило.
– Это ты убил его?
Туман в глазах вспыхнул.
Ну конечно! Теперь все сходится. Раны, которые появлялись без причины. Кровь, которую невозможно остановить. А главное – мотив.
Я снова взглянула на Смотрящего. Он по-турецки сидел на снегу, как на асфальте, и только что не лопался от ощущения собственной правоты и значимости. И без позволения этого существа Девы не могут передать свою силу? Хорошо, что меня больше нет в том мире…
«Ты уж определись, красавица: радеешь о мертвом друге или боишься возвращаться?» – произнес голос в голове. Я вздрогнула. Голос принадлежал Кириллу.
«Что ты делаешь у меня в голове?»
«Разговариваю».
Все-таки они с Лестером отлично бы поладили.
– Он заслужил наказание. – Александр снова поднял голову.
«Почему он все время смотрит на небо?»
«Потому что вы не одни, мои хорошие. Умная часть тебя сделала все правильно. Позвала кого надо. И Александр это знает».
«А что еще она сделала?»
«Ничего такого, о чем бы ты ее не просила… Дева никогда не была тебе врагом. Но ты так этого и не поняла».
Александр взглянул мне в лицо.
– О чем ты думаешь?
– Я? – глупо переспросила я, боясь подумать хоть одну лишнюю мысль.
«Как мне вытащить Аскольда?»
«Вряд ли ты его вытащишь… Разве что отец позволит ему двигаться к свету».
– Я его не отпущу! – ответила я сразу обоим и снова украдкой пожалела, что потеряла силу Девы. С ней мой голос звучал увереннее.
«Ты еще можешь все исправить, – вкрадчиво подсказал Кирилл – как добрый дядюшка, который журит несмышленого ребенка. – Просто попроси. Проси, и тебя услышат».
«А Аскольд?»
«Он все равно умрет. А ты сделала, что могла. Отпусти его».
Нет.
Я крепче вцепилась в неподвижные пальцы. Нет. Если я отпущу его, точно не будет больше мирных утренних минут, когда каждый пьет свой кофе на общей кухне, тихих вечеров, когда слышно, как кто-то мерно стучит клавишами в соседней комнате. И того, что я полтора года считала домом, тоже не будет.
«Но будет что-то другое, – мягко сказал голос Смотрящего в моей голове. – Даже если бы ты смогла вернуть его – поверь, жить, зная, что за чертой, очень сложно. Мальчик, которого ты вернула, еле справляется».
Нет.
Аскольд сможет. Справится. Он был мертв всего десять часов. А потом я перенесла его сюда. Он сможет ожить. Я внимательнее пригляделась к впалой груди, шее и ключицам – на них темнели еле заметные пятна.
Александр встал.
– С кем ты говоришь? – рявкнул он.
Я замотала головой. Я не отпущу его. Я же обещала!
Александр подошел ближе.
– С кем. Ты. Говоришь?!
– Отойди! – рявкнула я, а сама взмолилась про себя:
«Что мне делать? Я не могу отдать его в ад!»
Александр склонился надо мной и вдруг встряхнул так сильно, что боль отдалась в затылке.
– Отвечай, когда тебя спрашивают! – Шершавые пальцы легли на подбородок и так крепко сжали, что мне показалось, он сейчас вывернет мне челюсть.
«Ты носишь в себе частицу его души. Ма-а-аленький такой осколочек. Он отдал его полтора года назад вместе с половиной твоей собственной души. Душа его была черная, но ты своей ее немного очистила. Попробуй вернуть ее».
«Как?!»
«Мы не вмешиваемся, забыла?» – ласково прошелестел Кирилл и исчез.
Александр продолжал методично сжимать пальцы, и я вдруг отчетливо поняла: я не выберусь отсюда живой. Во мне больше нет силы Девы. Ничто не мешает ему убить меня прямо здесь.
– Что тебе сказали?
Пепельно-серый туман полыхнул перед самыми глазами. Лицо обдало жаром.
– Отвечай, когда с тобой говорят!
Его пальцы разжались, но в следующий момент прилетела затрещина. Щека вспыхнула болью, по ней заструилось что-то влажное. Слезы. Это были слезы…
«Проси, и тебя услышат», – эхом пронеслось в голове.
Да он издевается.
– Я прошу свободы! – крикнула я в равнодушное небо, ни на секунду не веря, что кто-то действительно меня слышит. – Свободы для Аскольда! Пусть он уйдет с миром.
Александр обернулся. Там, где только что находилось тело Аскольда, остался только снег. Почти одновременно я ощутила, как в груди откололся крошечный кусочек – почти как тогда, когда я оживляла фантазии.
Александр повернулся и молча, наотмашь ударил меня снова. Я отшатнулась и прижала руку к щеке.
Да сколько можно!
– Я прошу свободы! – твердо повторила я. – Для каждой женщины, которой пришлось и еще придется стать Девой.
– Что ты несешь?! – Смотрящий снова занес кулак, но опустить не успел: мир залил слепящий свет, и на секунду меня объяло ничто.
«Не суди», – прокатилось вокруг. А потом все исчезло.
Я стояла посреди пустоты. Где-то в глубине моего тела вибрировала фраза «Я даю вам выбор». Я не слышала ее, ничего не видела, но чувствовала. В один момент я стала меньше песчинки, тоньше волоса – и растворилась в небытии, оказавшись как будто в нескольких местах одновременно.
Я увидела, как Нина плачет на плече у Вани, повторяя: «Не хочу, я не хочу этого». Вспышка коснулась ее, и что-то темное отделилось от мелко вздрагивающего тела.
В своей комнате с новыми окнами Альбина открыла глаза и ищуще провела рукой по одеялу. Сияние прошило ее грудную клетку, и из-за туч в этот момент выглянуло по-весеннему яркое солнце.
Юля в своем кабинете, сидя голая на столе и обхватив Лёшу ногами за талию, выдохнула: «Да, так хорошо! Мне все нравится!» Ее сияние обошло стороной.
Последним оно коснулось меня.
«Чего ты хочешь?» – прозвучало в сознании.
Время остановилось. Все в мире замерло. Я как будто расщепилась на атомы, потерялась, почти исчезла. И собралась заново, впервые за долгое время осознав, чего на самом деле хочу.
«Антон!»– позвала я, и мир вокруг утонул в белизне.
И он ответил фразой, которой отвечал всегда:
«Я жду тебя, Вера».
Я вывалилась в реальность прямо на кафельный пол. Целая минута понадобилась, чтобы понять: я в собственной ванной. Хоть Антон и позвал меня, на этот раз его почему-то не было рядом.
Я с трудом поднялась с колен. Оглядела себя – черные джинсы и кофта. Красного платья больше не было. Я поднесла к глазам прядь волос – они остались белыми. Интересно.
Кто-то постучал в дверь.
– Вера?
Все-таки он тут.
Я подошла к двери, но не открыла.
– Вера, ты там?
– Д, – голос немного дрожал.
– Ты в порядке?
Да. Нет. Человек может быть в порядке после встречи с Богом?
– Наверное.
Почему он здесь? Кто его впустил?..
От вопросов заболела голова.
– Я буду тут, – мягко проговорил Антон. – Выходи, как сможешь.
– Угу.
Я вернулась к раковине. На стене висело огромное зеркало с подсветкой. Она всегда тут была, хотя я понятия не имела зачем. И так все прекрасно видно. Наверное, Аскольд просто купил что-то готовое из каталога мебели.
Я включила воду и, набравшись смелости, подняла на себя глаза. Щека немного опухла, но, если не приглядываться, почти не заметно. Волосы грязные, слипшиеся у корней. Под ногтями грязь, одежда выглядит так, словно я провела в ней целую неделю.
Я стянула джинсы и кофту, сняла носки, расстегнула лифчик. Спустила трусы. Но вместо того чтобы юркнуть в душевую, снова вернулась к зеркалу. И впервые за очень долгое время увидела себя. Такую, какой была. Точнее, какой стала.
Мое тело было свидетелем всех изменений, которые происходили в последние годы – и которые я так упорно старалась не замечать. Волосы, окончательно побелевшие, когда я стала Девой. Глаза, слишком светлые, чтобы кто-то назвал их красивыми. Шрам от пули на плече. Если бы не сила Зимы, я бы, скорее всего, умерла от этой раны. Худые руки с тонкой кожей на сгибах локтей, где просвечивали вены. Живот был впалый, над ним отчетливо проглядывали ребра. Я погладила кожу над пупком, и на глаза вдруг навернулись слезы. Тут же стало стыдно. Я наконец могу поплакать – и о ком, о себе? Эгоистка…
Взгляд скользнул ниже. Волосы на лобке так и остались русыми. Я их не брила. После того, что произошло с Антоном, я была уверена, что никто больше не увидит меня голой. Разве что врач. Волосы были мягкие на ощупь и как будто защищали. Смешно. Я могла бы убить любого, кто попытается подойти ко мне с дурными мыслями, не то что начать приставать. Но полтора года назад я ничего не сделала. Я сама позволила Антону сотворить это с собой. Я была заморожена. Думала, что ничего не чувствую. Что это не оставит на мне следов.
Что со мной так можно.
Вместе со слезами из груди вырвались тихие, глухие рыдания. Я осела на пол, на корточки, обхватила себя руками и принялась раскачиваться, беззвучно захлебываясь горем.
Я плакала по одинокой девочке, которая с детства выучила, что ее нельзя любить, и которая сама себя не любила. Казалось, из меня выплескивается покореженная, много раз расщепленная и заново сплетенная душа. Душа, которой все это время было очень больно. И никуда эту боль не денешь – ее можно только принять. Пережить. И попробовать не рассыпаться после.
Не знаю, сколько так просидела. Когда слезы закончились, пришло отупение. Чувства приглушились, меня накрыло блаженное бесчувствие. Через какое-то время сидеть стало холодно – я поняла, что нужно подняться. Просто встать на ноги. Дойти наконец до душа.
«Давай-ка… – Я не была уверена, что не сказала это вслух. – Аккуратно… – Я оперлась на тумбу под раковиной. – Вот так… Молодец. Умница».
Всплыло воспоминание из детства: я, совсем маленькая, бегу к папе. Хотя мне только кажется, что я бегу, – на самом деле неуклюже топаю, протянув к нему руки.
«Умница моя!» – хвалит папа.
«Ты умница, Вера», – вслед за ним повторяю я.
Включила воду – ледяная. Я сделала воду теплее. Погрела руки.
– У тебя все хорошо? – спросил из-за двери Антон.
Я умылась теплой водой и задумчиво на себя посмотрела. Усталость отпечаталась на лице, но глаза все еще были живые.
– Не знаю. Вроде бы да.