Пальцы нащупали что-то мягкое. Мягкое и мохнатое. Я попыталась понять, что это, – и проснулась.

Потолок был белый и мало чем отличался от потолка в моей комнате. В руке у меня лежала лапка какого-то существа. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что сердца у существа нет. Это была… игрушка? Я поднесла ее к глазам: игрушечная кошка с голубыми глазами-пуговицами.

Серьезно? Я проснулась с игрушкой?

Еще пара секунд ушла на то, чтобы понять: я лежу в кровати, укрытая одеялом по пояс. В той же одежде, в которой провела вчерашний день. Комната была крошечная и тоже вся белая. На дальней от меня стене висели разноцветные маски – как-то в детстве Лестер показывал мне такие, когда водил по вымышленному городу на воде. Сам он сейчас сидел в глубоком синем кресле в углу и, сложив под подбородком длинные пальцы, смотрел на меня. Он выглядел похожим на реального человека: куцый хвост и залысины, пижамный костюм на тощем теле, выцветшие подслеповатые глаза.

– Выспалась? – спросил Лестер без выражения. Странно было слышать его голос без издевательств и насмешливых ноток.

Я села в кровати, пытаясь вспомнить, как тут оказалась. Где-то между темнотой и пробуждением втиснулись воспоминания: вот я открываю глаза и вижу обеспокоенные лица Нины и Пальмиры. Кто-то говорит, что надо вызвать скорую – я отчаянно мотаю головой. Предлагают позвонить Антону, но я снова против. Пытаюсь сказать это, но получается какое-то мычание.

«Ей нужно домой», – говорит Нина, и я снова качаю головой. Дома я буду одна. А я не хочу быть одна. Мне очень плохо. И уже давно.

Я делаю то, что делала в детстве, когда не знала, что предпринять. Когда мне было страшно и горько.

– Лестер, – шепчу я и плачу, хотя никто этого не видит. Мои щеки сухие, голос звучит так тихо, что слышу, наверное, только я сама. – Пожалуйста…

– Кофе? – Лестер сказал это так обыденно, словно я каждый день просыпалась в его новом жилище. И, судя по всему, в его кровати.

– Нет. – Комната на секунду накренилась, пустота в желудке скрутилась в тугой узел. – Хотя да. Давай.

Я откинула одеяло и попыталась подняться. В горле пересохло, голова слегка кружилась, но в целом я чувствовала себя лучше. Впрочем, по сравнению со вчерашним днем все что угодно сошло бы за «лучше».

– Где тут ванная?

– По коридору налево, – невозмутимо ответил Лестер. И добавил, когда я кое-как доковыляла до двери: – А кухня направо. Не перепутай.

Тюль на окнах был такой белоснежный, будто его выстирали накануне. Стены отливали небесно-голубым. У окна стоял аккуратный круглый столик со скатертью и накрахмаленными салфеточками. Лестер сидел за ним, закинув ногу на ногу, и кормил младенца из бутылочки, пристроив его на коленях. Младенец молча наблюдал за ним своими необычными глазами с синими всполохами.

Как его назвали?.. Я же точно помнила.

– Кушай, Святушка, кушай, – приговаривал Лестер. – Набирайся сил.

Точно. Святослав. Святик. Я села за стол с той стороны, где исходил паром черный кофе в керамической чашке и стояли в ряд баночки с детским питанием.

– Угощайся, если хочешь, – сказал Лестер, не поднимая головы.

Я покрутила баночки. Яблоко, груша, слива. «Детям от трех месяцев и старше». Чудесно.

– А молока у тебя нет?

Лестер скривился.

– Настоящему кофе молоко не нужно.

– У меня живот заболит.

Он молча подтолкнул ко мне пачку таблеток, которая обычно лежала дома на прикроватном столике.

Ну ладно.

Святик тихонько причмокивал, поглощая смесь. Если бы не понимание, что в соседней квартире находится его мать, которая до сих пор при смерти, атмосфера могла бы сойти за уютную.

– Альбина очнется?

Я вдруг поняла, что до сих пор не слышала ни одного отчаянного голоса в голове. Никто не просил забрать его из этого мира, не умолял о помощи.

– Будем надеяться. – Лестер сладко улыбнулся младенцу и поднял его, одной рукой придерживая головку в голубом чепчике. Странно было видеть на месте сказочного принца вполне реального мужчину, у которого одна бровь чуть выше другой, а на тонкой шее проглядывал кадык. И на которого, судя по звукам, собирался срыгнуть ребенок.

Я сделала большой глоток кофе, забыв остудить его.

– Это Аскольд сделал порчу? Потому что она его попросила?

– Вероятно.

Вероятно?

– Я думала, тебя вернули, чтобы ты следил за Девами.

– Нет, Вера. Меня вернули, потому что ты очень сильно этого захотела. – Он наконец поднял на меня глаза. – И решила, что в состоянии одурачить самого Создателя

Лестер начал слегка покачивать Святика, похлопывая по спине. Я заметила синяк у него на щеке.

– Ты жалеешь?

Он молчал так долго, что я уже было подумала: он просто не собирался отвечать.

– В какой-то степени мне даже лестно… Но мне не нравится, куда все это идет.

Лестер, который не язвит? Удивительнее только Лестер, которого кто-то ударил.

– Кто тебя так?

– Безмозглая женщина, которая решила поиграть в хорошую мать. – Он поднялся и заходил по кухне. Когда Святик все-таки срыгнул, на плече у Лестера само собой оказалось махровое полотенце.

Значит, Фрося была здесь. Интересно.

Я медленно жевала пюре и пыталась восстановить в памяти вчерашние события. Мы с Ниной были в клубе. Потом поехали к Альбине. Ваня должен был забрать ее…

– Где Нина?

– У себя дома, – отозвался Лестер.

– А Ваня?

– С ней.

Я вспомнила, как ночью кто-то поднял меня на руки и попросил придержать дверь. Голос был похож на Ванин. Кажется, я пыталась сказать, чтобы он ничего не говорил Антону…

– Ты знаешь, как ей помочь?

Лестер вернулся за стол и, уложив Святика на сгиб руки, закинул ногу на ногу.

– Смотря, что ты имеешь в виду под помощью.

«Избавить от силы», – хотела сказать я, но вместо этого произнесла:

– Сделать ее жизнь выносимой.

Младенец уставился на меня немигающим взглядом.

– Ты уже делаешь. – Лестер похлопал его по спинке. – Сколько я за вами наблюдаю… Вы сами делаете свою жизнь невыносимой. Толкаете друг друга в спину, а потом говорите, что мир жестокий. Но это не мир жестокий. Это вы жестоки друг к другу.

– Твоих нравоучений очень недоставало, – проворчала я, пытаясь вспомнить, где остались сигареты. В кармане куртки? В сумке? И то, и то, кажется, в квартире Альбины.

Желудок предсказуемо потянуло – я взяла со стола пачку таблеток. Будем надеяться, Лестер действительно перенес их с моей тумбочки, а не наколдовал пустышки.

– Нина хочет, чтобы я ее убила, – мрачно сообщила я.

– Убить ее ты не сможешь, – отмахнулся Лестер.

– Так что ей делать?

Он пожал плечами.

– Жить.

– Издеваешься? – Я одним глотком допила кофе и встала. – Просто ждать, когда все произойдет, и собирать потом себя по кусочкам? Как…

Как я собирала, поняв, что моя жизнь мне больше не принадлежит.

– Как кто? – без улыбки переспросил Лестер.

В кои-то веки он, видимо, решил изобразить сочувствие, и это здорово раздражало. Хотя часть меня даже радовалась этой злости – без нее вряд ли нашлись бы силы шевелиться.

– Не важно. Я пойду. Спасибо, что приютил.

Вернулось ощущение надвигающейся катастрофы, но я затолкала его подальше. Нужно составить план. И найти телефон – наверняка клиенты на ушах. Вернуться домой и проверить Велю – у него уже должна была закончиться вода в поилке. Нужно связаться с Пальмирой. Я же привела к ней Осень – вот пусть теперь снимает порчу с Альбины.

– Почему ты возишься с Ниной? – проницательно спросил Лестер, когда я повернулась, чтобы уйти. – Какое тебе до нее дело?

– Лестер, если тебе есть что сказать – говори, – устало выдохнула я. – Моя сумка у Альбины?

– Скажи, почему возишься с новой Осенью, и иди.

– Да просто никто не должен так поступать с другими!

Я развернулась. Рядом с Лестером материализовалась старинная кованая колыбелька, и он осторожно переложил туда Святика.

– С другими или с тобой? – Льдистые глаза смотрели прямо в мои. И в них плескалось… сожаление? – Я бы хотел, чтобы для тебя все сложилось иначе, Вера. Мне жаль, что я не смог помочь, когда Хельга пришла за тобой.

Выпитый кофе подкатил к горлу, в кончиках пальцев закололо. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы боль, распустившаяся в груди ядовитым цветком, ослабла.

– Проехали, – бросила я.

– Ты всегда была моим самым любимым… чадом.

Я была почти уверена, что он хотел сказать «созданием», но в последний момент передумал.

– Потому что остальные умерли. Я помню. – Я снова повернулась, чтобы уйти. Но остановилась. – А знаешь, может, если бы ты просто рассказал им правду с самого начала, кто-нибудь бы и выжил.

– Могу рассказать тебе сейчас.

Я замерла в дверях. Сколько раз в детстве я спрашивала его, откуда он взялся? Сколько раз пыталась узнать, есть ли еще такие, как мы. И всегда он уходил от темы.

– Почему сейчас?

– Потому что ты собираешься повторить ошибку, которую совершил я, – по-прежнему серьезно ответил Лестер. – Если правда действительно поможет…

Он тихонько щелкнул пальцами, и кухня сменилась залитой солнцем узкой улочкой. С одной стороны ее обрамляли фасады разноцветных домиков, с другой – изумрудные воды с покачивающимися на них вытянутыми лодками.

– Я родился двадцать восьмого мая одна тысяча семьсот семьдесят пятого года в Светлейшей Венецианской Республике, – начал Лестер, хотя его на улочке я не видела. – Моя матушка, Александра Петровна, была русской фрейлиной, которая как-то побывала вместе с императрицей на нашей благословенной земле да там и осталась. Разумеется, не обошлось без черноокого красавца… – Лестер снова щелкнул пальцами, и я увидела статного молодого мужчину в рубашке и кожаном фартуке, с измазанными краской руками. – Красавца звали Джузеппе Алессио Коронари. Он изготавливал маски в мастерской недалеко от площади Риальто. Мастерская принадлежала еще его отцу, моему деду, и сам он собирался передать ремесло своим детям. Детей было трое: старшая дочь, названная в честь матушки Александрой Марией, средний сын, твой покорный слуга, и младший, Джузеппе Маттео.

Из низкой двери с выведенными римскими цифрами XXI над фасадом выбежала девушка в корсаже и пышной юбке, похожая одновременно на Лестера и на меня. Она заправила за ухо русую прядь и пошла по улочке, стуча каблучками.

– Моя сестра была необычайно талантливой, – продолжил Лестер. – Помогала отцу в мастерской, сама выучилась музицированию и пению, бойко говорила на русском и мечтала стать врачом, хотя в те времена для женщины это было невозможно. В семье ее звали Саничка. Внешностью она пошла в отца: глаза у нее были темные, а волосы русые, как у матери, словно она сама не могла до конца решить, кто она – русская или венецианка. Ты на нее очень похожа, – тихо добавил он.

Я слушала, боясь лишний раз вздохнуть. Лестер рассказывает мне свою биографию. Точно скоро наступит конец света.

Мимо степенно проходили вельможи и дамы в пышных платьях, переговариваясь на незнакомом мне языке. Они меня не видели.

– Младшего, Джузеппе, ни я, ни Саничка особо не жаловали, – проговорил Лестер, и я увидела подростка в заляпанной краской белой рубашке. – Матушка умерла, рожая его, и Саничке пришлось взять на себя роль матери. Со временем она оттаяла, но я так и не смог простить брату потерю. К тому же Джузеппе так и не освоил русский – он без конца лопотал по-венетски, был подвижным, шустрым, таким же черноглазым, как отец. И казался мне совсем чужим. На русском я говорил только с сестрой и в этом находил отдушину. Для себя я решил, что, как только вырасту, непременно уеду в заснеженную Российскую империю. Она манила, как детей манят сказки о неведомом. Бывало, меня охватывала необъяснимая тоска, и только Саничка могла вытащить меня из этого состояния.

От слепящего солнца было больно глазам. Я подошла к воде и втянула в себя запах, смешанный с запахом тины. Снова нависло ощущение приближающейся катастрофы. Такие спокойные, солнечные дни всегда предшествуют катастрофам.

– Мне было двадцать три, когда Республика пала, – отстраненно сказал Лестер, и прямо на меня вылетел вооруженный до зубов мужчина на белом коне. – Двенадцатого мая тысяча семьсот девяносто седьмого года дож подписал указ о капитуляции, и в город ворвалась армия Бонапарта. Они знали, что у них есть несколько дней, прежде чем власть решит, что делать дальше, и принялись грабить. На улицах воцарился хаос. В нашу мастерскую вломились солдаты. Не считая отца, который спал в жилых комнатах, в тот момент я был там один.

Картинка сменилась: я оказалась внутри комнатки, где одна стена была увешана масками. Откуда-то я знала, что они еще долго будут сохнуть, прежде чем их можно будет расписывать. Кроме стола и самодельного деревянного стенда, в комнатке ничего не было. За стендом стоял облаченный в синий шелковый халат светловолосый юноша с нежными чертами лица. Кто-то громко свистнул, и тесное пространство мастерской заполнили мужчины в сине-красных мундирах.

– Солдаты забавлялись, напяливая на себя разные маски, изображая то девиц, то чумных докторов, то мужланов. Я молчал, надеясь, что отец не услышит шума, а если и услышит – не вмешается. Его бы убили, – Лестер говорил спокойным, будничным тоном. Я ничего не видела, кроме спин в мундирах. И в глубине души была за это благодарна. – Меня избили, но почему-то оставили в живых. Когда солдаты, гогоча, высыпали из мастерской, я с трудом поднялся. Подобрал осколки масок, собрал те, что чудом остались нетронутыми, спрятал в сундук и пошел искать сестру. В тот день я не знал, где она. Саничка ушла рано утром и так и не появлялась. Я сетовал, что не мог мысленно с ней связаться. Хотя это были глупые мысли. Кто связывается мысленно? Только Бог. Но Бог, похоже, окончательно отвернулся от нас и от нашего города.

Снова сменилась картинка, и вот я уже стояла на огромной площади перед сияющим золотом собором с колоннами. Но я видела лишь верхушки остроконечных башенок – обзор закрывали спины людей.

– Я отправился к главному собору. Саничка часто оставалась там после службы и молилась. Сколько раз я сам стоял на коленях перед образами и неистово молился – за сестру и отца, даже за несмышленого Джузеппе. За то, чтобы однажды побывать в Санкт-Петербурге и увидеть знаменитую Кунсткамеру… В тот день на площади было много народу, но я упрямо протискивался сквозь толпу. Наконец я увидел ее – Саничка как раз выходила из боковых ворот.

Я смотрела, как девушка шла, низко опустив голову и накинув на голову капюшон. Она не заметила, что прямо на нее несется огромный скакун с французским солдатом. Кто-то крикнул «берегись!», толпа на мгновение скрыла ее, а когда расступилась, на мостовой лежало неестественно изломанное тело.

– Саничка умерла быстро, – ровно сказал Лестер. – А я вместо того, чтобы отправить ее в больницу или заняться похоронами, ввалился в собор, круша все на своем пути, и заорал: «Что ты за Бог такой, если допускаешь это?! Нет твоей власти в этом мире. Все выдумки! Тебя нет!!!» Я выкрикивал одно богохульство за другим. В другой день меня бы остановили, но сейчас не было никого. Венецианцы больше не владели своим городом. А французам было наплевать – их больше интересовали фасады с орнаментом из чистого золота.

Я снова сидела на кухне. Лестер остался прежним – реальным мужчиной, застывшим на ветхом стуле с тонкими ножками. И закончил мертвым голосом:

– На мое несчастье, в тот день Бог меня услышал. Когда я наконец вернулся домой, силы меня оставили. Я успел добраться до кровати и упал без сил. А когда проснулся…

– …понял, что ничего не видишь, – неожиданно для себя продолжила я. – Ты ослеп. Не мог встать, не мог пошевелить рукой или ногой. Тогда ты понял, что Бог тебя наказывает, хотя наказание состояло не в физической боли. Ты исчез из мира и превратился в свою собственную фантазию. Ты стал молодым и прекрасным, как ангел на фресках собора. Но отныне ты существовал только в своем воображении. Совершенно один. – Я потерла лоб, пытаясь понять, откуда это взялось в моей голове. Это какая-то книга? Фильм? – Почему я знаю эту историю?

Лестер поднял свои неидеальные брови.

– Я рассказывал ее, пока ты была в коме. Когда Эдгар столкнул тебя с лестницы.

– Зачем? – Я ничего не помнила о том периоде, кроме ощущения полного одиночества. И тихого вкрадчивого голоса, который каждый день говорил со мной. – Зачем ты мне ее рассказывал?

– Чтобы ты не повторила моих ошибок. – Лестер провел над столом ладонью, и на нем появилась аккуратная фарфоровая чашечка с чаем. – Нельзя менять уклад вещей. Цена будет слишком высока.

Я хотела сказать, что не собираюсь ничего такого делать. Но Лестер вдруг исчез вместе с чашечкой и колыбелью, и я осталась одна в чужой квартире.

* * *

В коридоре было тихо, как в могиле. Я закрыла за собой дверь и почувствовала, как тишина обняла плечи, обхватила за горло и неумолимо сжала. Почему-то впервые с тех пор, как переехала к Аскольду, я четко ощутила: это не мой дом.

А своего у меня никогда не было.

Я разулась и сразу пошла на кухню. На часах уже было двенадцать дня. В такси я разобралась почти со всеми клиентами – кто-то психанул и отказался от моих услуг, но в основном отнеслись с пониманием. Я открыла клетку с Велей, который успел проснуться, и протянула ему ладонь. Пусть отказываются. Все равно все это, похоже, скоро закончится.

Я подошла к окну, осторожно держа Велю у груди. Пальмира сказала, что попробует переложить порчу с Альбины на мертвую женщину с таким же именем. А Лестер рассказал правду, за которую я бы раньше отдала полмира, и думает, что я… что? Пойду против Бога?

Кто-то позвонил в дверь, и в этот момент ко мне вернулись все зовущие голоса, которые было затихли.

«Больше ничего не имеет смысла».

«Господь всемогущий, дай мне уйти спокойно…»

«Как же больно! Кто-нибудь, лучше убейте меня!»

Я вернула Велю в клетку и пошла открывать.

На пороге стоял серьезный мужчина в синей рубашке и пиджаке. Я почему-то сразу поняла, кто он.

– Оперуполномоченный Петр Алексеев. – В лицо мне ткнулась раскрытая корочка. – Позволите задать пару вопросов, Вера Александровна?

«Я достаточно потоптал землю…»

«Сделайте что-нибудь, мне очень больно!»

– Заходите.

Я посторонилась, пропуская его. Как же они надоели со своими попытками докопаться до правды. Все равно же тело не найдут… Разве что Аскольд вдруг вернется с того света.

– Есть новости? – Я не стала приглашать опера ни на кухню, ни в гостиную. Прислонилась к стене в коридоре, сложила руки на груди и уставилась на мужчину.

– Есть новая версия. – Поняв, что ему не предложат сесть, опер тоже прислонился к стене и, полностью повторив мою позу, зачем-то улыбнулся.

«Мамочка…»

Я прикрыла глаза. А ну тихо. Тихо вы.

– Вам плохо? – с притворной заботой спросил он.

– Мне отлично. – Я открыла глаза. – Какая версия?

– Мой коллега, царствие ему небесное, – опер даже не подумал перекреститься, – почему-то решил, что молодая красивая девушка может убить сожителя, который и так во всем идет ей навстречу, даже квартиру на нее переписал. Какой мотив? Не вижу мотива. А вот у любовника этой девушки мотив вполне может быть.

– У кого-о?

Что-то, видимо, отразилось у меня на лице, потому что опер вдруг оживился:

– Вы разве не встречаетесь с Антоном Никифоровым?

– Нет, – отрезала я.

– И раньше не состояли с ним в романтических отношениях?

– Нет!

– А в интимных?

Очередное «нет» замерло на губах. Опер с интересом склонил голову.

– Значит, да.

– Это ничего не меняет, – твердо заявила я.

– Это дает мотив.

– Никакого мотива нет.

– Да? Допустим. Но мне тут рассказали, как Антон Вадимович два года назад рванул в другой город, когда решил, что вам угрожает опасность. Сорвался и увез вас вместе с дочкой.

Кто ему, интересно, это рассказал? Надо будет побеседовать с Фросей…

– И что?

– А то, что мужчина просто так не сорвется с места и не повезет девушку неизвестно куда, если ветер подул не в ту сторону.

У меня не вышло сдержать вздох. Очень хотелось выгнать его. Просто выгнать и закрыть тему. Но это ничего не даст. Кроме того, что он убедится в своей тупой теории.

– Как вы правильно заметили, это было два года назад, – сухо произнесла я. – С тех пор многое изменилось. Антон стал жить с Фросей, от которой у него, между прочим, ребенок. А я жила с Аскольдом. – Что-то тут не сходилось, но я никак не могла ухватить что. В тот день я вернулась из Озера прямо в отель. Точно! Мне же нужно делать вид, что мы переспали. – Мы… У нас была связь только один раз. Если вы намекаете, что Антон убил Аскольда, то это невозможно. Мы были в отеле, когда это произошло.

– Так вы бросили все и поехали в отель посредине чужой свадьбы с человеком, с которым порвали два года назад? – невинно уточнил опер.

– Ну. Вспыхнули… старые чувства.

Он улыбнулся.

– Ответьте мне на один вопрос, Вера Александровна: почему Антон Вадимович не мог сначала убить жертву, а потом поехать с вами в отель? Для прикрытия.

Я хотела заявить, что опер свихнулся, но еще пара глубоких вдохов и его абсолютно невозмутимый вид заставили сказать совсем другое.

– Зачем это Антону? – спокойно спросила я. – Аскольд не стал бы возражать, если бы мы сошлись.

– Да? – Опер в притворном удивлении задрал брови. – Ну не знаю. Я как-то смотрел «Черную Белую магию» – как раз когда он там участвовал. До сих пор говорят, что Аскольд Мирин стал финалистом, потому что просто убрал конкурентов. Если бы я боролся за женщину, то предпочел бы с ним не связываться.

Я наконец отлепилась от стены.

– Вы несете чушь.

– А сейчас вы с Антоном видитесь?

Я молчала, прикидывая, есть ли у нас во дворе камера. Может, я о ней не знаю?

– Видимся. Иногда. Еще вопросы?

– Это все.

– Ну и замечательно.

Я демонстративно посторонилась, давая ему возможность пройти к выходу.

– Вера Александровна, – позвал опер уже у порога.

– Что?

– Если что-то вспомните, лучше позвоните сами.

Да где они только берут таких сотрудников!

– Непременно. До свидания.

Я закрыла дверь, заперла на оба замка. И пошла звонить Антону.

* * *

Почти все время до вечера я спала. Это был единственный способ заглушить голоса и не думать. Мне казалось, если я попытаюсь осмыслить все, что узнала за последние сутки, то просто сойду с ума.

Антон отказался обсуждать по телефону визит нового опера и пообещал заехать перед работой. Я позавтракала безвкусной кашей, настроила кампании клиентов, которые от меня еще не отказались, спросила у Вани, как дела у Нины, выпила несколько таблеток снотворного и легла спать. Будильник прозвенел в шесть вечера, но ощущение было такое, будто сейчас утро. Очень плохое утро.

Антон приехал в семь. Из окна я видела, как к подъезду подкатил черный джип и мигнул фарами. В руке завибрировал телефон: «Я на месте».

Пока обувалась, я снова почувствовала, что что-то вот-вот закончится. Что я больше сюда не вернусь. Может, так проявляется тревожное расстройство? Или ипохондрия? Где-то я читала, что студенты психфака начинают находить у себя все диагнозы, о которых слышат на лекциях.

На улице больше не ощущался тлен, но и жизни не было. Листья на деревьях так и не появились. А ведь уже, кажется, апрель? Не удивлюсь, если у людей на фоне такого пейзажа начнутся депрессивные расстройства.

В джипе пахло свежестью и еловыми ветками. Рядом со слоником под потолком покачивался зеленый квадратик – освежитель воздуха.

– Привет, Вера. – Антон смотрел в стремительно сгущающиеся сумерки. В черном пиджаке и водолазке он почти сливался с полумраком салона. – Рассказывай.

– Приходил новый оперуполномоченный. Проверял новую версию.

– Какую?

Я откинулась на широкую спинку.

– Ты убил Аскольда, чтобы убрать конкурента. Мы же безумно влюблены. Просто жить друг без друга не можем. – Я сама не ожидала, что в голосе прорежется столько сарказма. – Так влюблены, что даже до окончания свадьбы не дотерпели. Сорвались и поехали совокупляться, как кролики.

Антон повернул голову. Выражение его лица было нечитаемым.

– Продолжай.

– Да что тут продолжать, если ты уже все решил тогда. Нам теперь только расхлебывать. – Я отвернулась. – Пока кого-нибудь не посадят.

– Еще претензии? – холодно уточнил он.

– Никаких.

Все прекрасно. Альбина как была без сознания, так и осталась. Нине надо принять, что она забеременеет – хотя она, может, вообще этого в жизни делать не собиралась. Мне надо принять, что Лестер выбрал меня, потому что я напомнила ему покойную сестру. И что-то сделать с гастритом, потому что жить с постоянной болью сил больше нет. А, и с оперуполномоченным, которому, видимо, просто нужно найти виноватого.

Стоило вернуть Аскольда, только чтобы он разрулил минимум пару проблем. У него это хорошо получалось.

– Пристегнись. – Антон завел мотор, выезжая с парковки.

– Куда мы?

– Подышать.

– В смысле? – Джип выехал на дорогу. – Куда ты едешь?!

– В ближайший парк.

– Зачем?

– Я же сказал: подышать, – отрезал он. – У вас тут камеры везде. Сейчас лучше без них.

Мы ехали совсем недолго и остановились у ближайшего сквера. Вдалеке виднелись подсвеченные Триумфальные ворота. Ну, я хотя бы знаю, где мы – от дома двадцать минут пешком.

Антон заглушил мотор.

– Прогуляемся?

Я молча выбралась из машины. Вечер был прохладный и неприветливый. Половина фонарей, похоже, не работала, и, не считая подсвеченных ворот, в сквере царила абсолютная темнота. Я зашагала к ним. Антон шел следом – я слышала его размеренные шаги.

– Как опера зовут? – спросил он.

– А что тебе это даст?

– Полезно знать, с кем имеешь дело.

– Петр Алексеев, – буркнула я. Хотелось добавить: «Ты бы лучше подумал, кто наплел оперу про нашу безумную любовь», но я промолчала. Давно пора побеседовать с Фросей наедине.

Кстати об этом.

– Ты что-то говорил о детях?

Антон поравнялся со мной и пошел рядом.

– Фрося привезла целую ораву и сказала, что они должны остаться с ней.

Я представила себе ораву детей в двухкомнатной квартире. Там же еще Танюша и Милана… Кошмар.

– И ты согласился? – недоверчиво поинтересовалась я.

– Забрать детей из детдома не так просто, – уклончиво ответил Антон. – Нужно доказать родство, оформить документы… Если Фрося захочет, пусть занимается. Но, полагаю, она передумает, когда поймет масштаб проблемы.

Мы уперлись в кусты, где совсем не было света. Над нами висело безнадежно черное небо, вокруг – неподвижный влажный воздух, у ног стелился туман. Зачем мы вообще сюда пошли?.. Можно было в машине поговорить.

– А кто это тут гуляет так поздно один? – вдруг протянул прокуренный голос за спиной.

Я обернулась. Неспешно шаркая ногами, к нам шел мужчина. В темноте было толком не разглядеть – выделялся только длинный силуэт и что-то в руке.

– Вы бы не ходили по ночам по темным проулкам, голубки, – донесся голос с другой стороны, тоже низкий и прокуренный. – А то мало ли…

– Мы разберемся, – сухо отозвался Антон. На плечо мне легла его тяжелая ладонь.

– Уверены?

Антон мягко, но настойчиво задвинул меня себе за спину.

– Да.

Да что они привязались? Я крутила головой, пытаясь понять, кто это. В густой темноте проглядывали только внушительные силуэты. Юля подослала новых сладких мальчиков? Или Смотрящий так сильно разозлился? Или…

– Так, ребятки, кошельки вытаскиваем, телефоны сдаем, – скомандовал первый голос.

Серьезно? Просто хулиганы? Я чуть не рассмеялась.

– Может, я их… – Я сама толком не придумала, что могла бы с ними делать, но Антон уже выступил вперед.

– Ты давай иди, куда шел, приятель, – негромко сказал он.

– Ты не понял? Кошелек…

Что-то мелькнуло в темноте, раздался отчетливый хруст и вскрик. На меня плеснуло чужой болью.

– Эй, мужик, ты че!.. – Второй горе-хулиган кинулся спасать товарища, и на доли секунды я увидела, как в темноте что-то блеснуло. Потом снова раздался хруст, но в этот раз до меня донеслось еще и тихое шипение Антона.

– Да тут у вас веселуха намечается, я смотрю, – кинул кто-то издалека, и я поняла, что их трое.

Рядом снова просвистел удар, Антон оттолкнул меня – я отлетела куда-то в сторону скамеек, еле устояв на ногах. Кто-то выругался и застонал. Рядом рухнул мужчина в плаще, и я смогла его рассмотреть: он был черноволосый и бледный, с больными впалыми глазами.

– Эй, только не колено, не колено! – крикнул кто-то, и я вспомнила, как Антон при мне методично ломал Лёше пальцы.

Надо это прекращать.

Я опустилась рядом с мужчиной, взяла его за плечи и заставила смотреть на себя.

– Я убью тебя, если вы не уберетесь отсюда прямо сейчас. – Я прижала руку поверх куртки в районе его груди и позволила силе Девы, давно рвавшейся на волю, пролиться в чужое тело. – Ясно?

Я подумала об Озере, о прозрачной толще льда и мягких шапках снега на верхушках деревьев. Там спокойно и тихо. И туда очень легко попасть.

Мужчина энергично закивал.

– Димон! – хрипло крикнул он. – Сворачиваемся.

– Че?

– Сворачивайтесь, кому говорят! А ты отцепись от меня. Отцепись!

Он отполз, разрывая контакт. Сила билась о грудную клетку, ледяным языком лизала ладони. Я вдруг явственно ощутила смерть – она тянулась ниточками из окрестных домов, змеиными кольцами обнимала больных, склонялась над спящими и тихонько, ласково звала…

– Вера, – окликнул кто-то.

Я не хочу…

– Вера!

Досада вернула меня в реальность. Это снова была я – в тонком пуховике, на коленях, упершаяся ладонями в асфальт. Антон заглядывал мне в глаза. На скуле у него алел кровоподтек.

– Почти двадцать четыре года уже Вера, – пробормотала я и поднялась на ноги.

Оказалось, все хулиганы куда-то делись. Остались только мы вдвоем и безжизненный апрельский вечер. Небо прояснилось, из-за облаков выглянули звезды, стало чуть светлее – я увидела, что, кроме скулы, нижняя губа у Антона была в крови, а правая часть лица стремительно опухала.

– У тебя кровь.

Антон провел рукой по щеке, потом по губам.

– Проворонил. Нужно что-то холодное.

Я молча подняла руку и, привстав на цыпочки, приложила к его щеке.

– Больно?

– Нет.

Весь его вид говорил об обратном: губы плотно сжаты, кожа у глаз натянулась. Но Антон упрямо сообщал мне, что ему не больно. И я вдруг отчетливо поняла: мне это надоело.

– Антон, – тихо сказала я, – ты можешь мне не врать? Хотя бы сейчас.

Он нахмурился. Нас затопила тишина, в которой слышался только стук сердец: моего – быстрый и отчаянный – и Антона – основательный и тяжелый. Где-то вдалеке гулко шумели машины.

– Хорошо, – наконец ответил он. – Мне больно. А тебе?

Я сглотнула.

– Меня никто не бил. – Я помолчала, пытаясь произнести следующую фразу. – Но, думаю, мне тоже больно.

Прошла целая вечность, прежде чем он накрыл мою руку своей.