Аскольда похоронили на Донском кладбище. Тело его неожиданно обнаружилось в том же морге, даже в той же ячейке, откуда мы с Лестером его украли в начале весны. Экспертиза постановила, что смерть наступила от обильной кровопотери. В заключении значилось, что раны он нанес себе сам. Все подозрения с меня и с Антона были сняты.
Квартиру на Кутузовском, которая по документам теперь принадлежала мне, я хотела отдать маме Аскольда, Антонине Сергеевне, но та отказалась. Мы говорили всего раз – она сказала, что собирается обратно в Германию, и если я обещаю присмотреть за могилой ее сына, то билет она возьмет уже завтра. Я обещала навещать его как можно чаще.
Сама я собрала вещи и ноутбук, взяла клетку с Велей и переехала к Альбине. Туда же через пару дней нагрянула Фрося, ведя за руку маленькую Танюшу. Та кинулась к матери с воплем, громкости которого позавидовала бы сирена скорой помощи. От Фроси я узнала, что она действительно намеревается вернуть всех своих детей. Кроме доказательств родства, от нее требовали гарантии, что дети не будут жить в стесненных обстоятельствах, а она, пусть и при помощи государства, сможет их содержать.
Мы сидели на кухне Альбины: Танюша вцепилась в шею матери и отказалась ее отпускать, даже чтобы заварить чай, Фрося задумчиво курила прямо в комнате, а я разглядывала растворимую бурду вместо кофе у себя в чашке, размышляя, не купить ли сюда кофемашину.
– А если комнат будет четыре – этого достаточно? – спросила я. – Площадь – примерно сто квадратов.
Фрося повернула ко мне голову. Вопрос на ее лице сменился внезапной догадкой.
– Что ты хочешь взамен? Переехать в мою?
Я пожала плечами.
– Мне кажется, чтобы прокормить столько народу, твою лучше сдавать.
Фрося затушила сигарету в блюдце и чуть наклонилась вперед.
– А взамен я должна вернуть твоего обожаемого Антона? – спросила она с плохо скрытой издевкой.
– Это вообще к делу не…
Отцепив от себя Танюшу, Альбина вклинилась в разговор:
– Вера, ты можешь и дальше жить у меня, если хочешь. Мне все равно понадобится помощь с детьми.
– Спасибо.
Альбина перевела взгляд на Фросю.
– Ты точно справишься?
Хотя, по-моему, она пыталась спросить: «Ты точно этого хочешь?»
Фрося облизнула губы.
– Я точно больше не хочу видеть, как кто-то убивает моих детей. Так что придется справиться. – Она сделала глоток кофе и поморщилась. – Поэтому если тебе хочется поиграть в мать Терезу, Вера, я буду не против.
Я кивнула. Сделаю вид, что это было «спасибо».
– И кстати, – сказала Фрося, уже обуваясь в коридоре. – Антон съезжает.
Она кинула на меня многозначительный взгляд, всунула руки в рукава модного бежевого пальто и ушла.
В этот момент в телефоне тренькнуло сообщение. Чат «Еда» ожил.
Антон, 12:05
Поела?
Я постояла пару минут в коридоре, пытаясь разобраться в себе. Жить с целой душой было непривычно. Ощущение, что чувства доносятся как сквозь туман, ушло – на смену ему пришла полная ясность. Например, сейчас я однозначно испытывала радость.
Вера, 12:07:
Выпила ужасный кофе. Это считается?:)
Очередь тянулась до самых банкоматов. В аэропорту было ужасно душно, и люди обмахивались, кто чем мог: кто паспортом, кто распечатанными билетами. Девушка передо мной каждые пять секунд жала на кнопку маленького пластмассового вентилятора, которые продавались на входе. От потока воздуха ее светлые волосы на секунду взлетали над потной шеей и тут же опускались обратно.
Я привстал на носки, пытаясь понять, сколько людей передо мной. Из семи стоек на рейс в Нью-Дели работало только три. Конечно, спешки же никакой. Вылет всего через полтора часа.
Я опустился на пятки. Глубоко вдохнул. «Без тебя не улетят», – сказал в голове голос, похожий на голос Эдгара. Хотя теперь я знал, что голос на самом деле мой. Просто подсознанию удобно было представлять его безжалостным психопатом. А что? Кто-то представляет первую учительницу. Кто-то – строгого папашу. У меня был Эдгар.
Я купил билеты неделю назад. В планах был ретрит с обетом молчания, посещение храмов и несколько экскурсий. Отличное начало новой жизни после того, как все просрал в предыдущей. Хотя из всего, что сделал, я жалел только о том, что пришлось вернуть Джека Нине.
– Какой красивый шрам, – произнес за спиной сильный девичий голос.
Я обернулся. За мной стояла полногрудая девушка в черном платье. В сочетании с белой кожей и смоляной косой оно делало ее похожей на ведьму. Багажа у девушки явно не было – руки пустые.
– Мы знакомы?
Девушка подняла на меня черные глаза в обрамлении пушистых ресниц, и я вдруг понял, кто передо мной. Запах мокрой земли защекотал ноздри, меня окутало далекое обещание первого снега.
Но это же невозможно…
– Можем познакомиться, если хочешь. – Прямой взгляд и чуть приоткрытые красные губы девушки ясно говорили о том, что она точно хочет.
Очередь продвинулась на пару человек – я подтолкнул чемодан вперед. В последний наш разговор с Ниной она сказала, что лучше умрет, чем переживет то, что приготовила для нее судьба Девы. Значит, она все-таки?..
– А что с Ниной?
Очередь начала продвигаться оперативнее, и толкать чемодан приходилось уже постоянно. Девушка неотступно следовала за мной.
– С ней все хорошо. Я теперь вместо нее. Меня зовут Ксения.
Я внимательнее глянул на нее: на вид лет двадцать, не больше.
– Она не стала Девой, но передала тебе силу?
Ксения пожала круглыми плечами.
– Меня спросили, хочу ли я этого.
Вот как? Их теперь спрашивают?
– И ты сказала «да»? – Я не удержался от усмешки. – Тебе, видимо, выдали не всю информацию.
– Я знаю, что нужно сделать. – Ярко-накрашенные губы снова призывно приоткрылись. Ксения выпятила внушительную грудь. Такой девушке подошло бы лето, а не мрачная осень… – За любую силу нужно платить. Всегда так было, во всех культурах и религиях. Это приемлемая цена. Я готова.
До стойки регистрации оставалось человек пять.
– Ну, поздравляю. От меня что надо?
Хотя весь ее вид буквально вопил о том, что именно ей от меня нужно.
– Твоя энергия, – абсолютно спокойно ответила Ксения.
Я резко развернулся.
– В смысле?
– Если это сделаешь ты, сила будет больше. Мне мама так сказала.
Абсурдность ситуации достигла пика, и я перестал что-либо понимать. Девушка впереди уже трижды на нас оглянулась.
– Так. – Я проверил часы – до вылета оставалось чуть больше часа. Какая разница, кто теперь будет Девой? Ко мне это точно больше не имеет отношения.
Шрама коснулись прохладные пальцы. Прикосновение было ласковым и одновременно настойчивым. Я перехватил ее руку.
– Слушай, я не хочу во всем этом больше участвовать, окей? – сказал я тихо.
– А чего ты хочешь?
– Не поверишь, – я кивнул на экран с надписью «Нью-Дели». – Уехать.
– Так уезжай. – Ее рука по-прежнему была в моей. Ксения смотрела на меня открыто и прямо и как будто видела больше, чем я сам видел в себе. – Нам понадобится пять минут. Успеешь.
Нет. Не поддаваться. У них не выйдет задурить мне башку снова. Хватит и того, что я столько лет служил Юле, а потом возился с Ниной.
– Молодой человек, вы определились? – спросил толстый мужик за мной, и я понял, что забыл двигать чемодан.
– Всегда решаешь только ты, – сказала Ксения. Что-то было в ее облике, в ней самой, что обещало: теперь все будет иначе.
Глупо…
– Определился, – сказал я и накрыл ладонь девушки второй рукой. Кажется, ничего более нелепого я в своей жизни не делал. – Извините. – Я откатил чемодан подальше от очереди. – Пять минут, ты сказала?
Ксения улыбнулась.
– Спасибо.
Ее губы оказались такими же мягкими, как я ожидал. Грудь не помещалась в ладони, и я с удовольствием мял ее, гладил, целовал, стянув с плеч новой Осени верх платья. Прикрыв глаза и стоя в кабинке женского туалета с вывеской «неисправно», девушка тихо постанывала. Либо она очень хорошо притворялась, либо ей правда нравилось.
Я повернул ее спиной к себе, задрав платье и заставив чуть прогнуться в пояснице – иначе было не поместиться. Проверил пальцами – Ксения была горячая и влажная. Я и сам уже еле сдерживался.
– Уверена? – Я провел ладонью по скользкой от пота ягодице.
– Да! – выдохнула она. И даже не видя ее лица, я почему-то точно знал: она улыбается.
Ксения была податливая, ее тело – гибкое и сочное, а у меня давно никого не было, так что все закончилось быстро. Прижав ее спиной к груди и пытаясь отдышаться, я спросил:
– А кто твоя мама?
– Верховная ведьма в Сибирском ковене. – Она задрала голову, и на меня сверкнули черные глаза. – Как-нибудь познакомишься.
Месяц спустя
Июнь был такой жаркий, что мне почти каждый день хотелось написать Юле с просьбой сбавить темп. Хотя вряд ли она бы прислушалась. Так что я молча плавилась, мечтая о коротком дождике, и с горем пополам готовилась к очередному экзамену.
Сессию я в итоге сдала с двумя тройками и двумя пересдачами на осень – но сдала. Пришлось почти полностью отказаться от клиентов по таргету и вплотную заняться учебой. После месяца диеты гастрит наконец отступил. Не знаю, что больше помогло – то, что я питалась вместе с Танюшей, или чат с Антоном.
После недели постоянных напоминаний я привыкла сама отправлять ему плюсики. Иногда кроме плюсиков добавлялся ответ на вопрос «Как дела?». Так мы начали переписываться. Иногда созванивались, пару раз даже ходили гулять, когда Антону не нужно было сидеть с Миланой, а у меня уже пухла голова от учебы.
Общаться просто так, когда не давила опасность, никто за нами не гнался и не пытался убить, оказалось… интересно. Пожалуй, только сейчас я по-настоящему начала узнавать человека, с которым формально была знакома уже четыре года. Антон рассказывал мне про детство в маленьком городке, про школьные годы и постоянные драки – ему без конца приходилось вступаться за старшего брата. О службе в армии и военной академии он говорил мало, а о войне упомянул вообще один раз, вскользь – я только поняла, что из его батальона, кажется, мало кто выжил.
Украдкой рассматривая его, я спрашивала себя, во что могла бы вылиться эта дружба, сложись все иначе. Но все сложилось так, как сложилось, и между нами по-прежнему висела недосказанность, а на меня в самые неожиданные моменты накатывали воспоминания.
Антон, похоже, тоже мучился. Плечо донимало его ежедневно. Я заметила, что он почти не использовал левую руку – руль держал всегда правой, правой подхватывал Милану и, когда думал, что никто не видит, на автомате начинал разминать предплечье. Он проверил сердце и сосуды, Пальмира подтвердила, что на нем нет порчи, Петрович развел руками, посоветовав полное обследование в больнице. Конечно, Антон никуда не поехал.
Когда не готовилась к сессии, я возвращалась мыслями к этому вопросу. Как может что-то болеть без причины? Должно быть объяснение. Редкая болезнь? Защемление нерва? Психосоматика?
В день, когда я с горем пополам сдала последний экзамен, мне в голову пришла безумная теория. Она так меня впечатлила, что вместо того, чтобы ехать к Альбине, я села в пригородную электричку и поехала прямо к Антону, заранее уточнив, что он дома.
В дверях я столкнулась с Ваней.
– О, привет, Вера, – без малейшего удивления сказал он. – Тоха у себя. Я за Миланой – она до понедельника у нас. Скоро вернемся.
– Хорошо.
Он отсалютовал мне и даже улыбнулся на прощанье. С тех пор как Нина перестала быть Девой, его отношение заметно потеплело.
Не успела за ним закрыться дверь, как ко мне крадучись вышла Мася, мягко ступая по линолеуму белыми лапками. За ней выкатился, чуть-чуть не вписавшись в поворот, рыжий комок. Бублик. Я присела на корточки и протянула им руки. Бублик тут же полезла гладиться, а Мася только понюхала мои пальцы и сразу отошла.
Вот ведь! Столько лет прошло, а она помнит.
– Привет! – крикнула я, поднявшись. – Это я!
– Проходи, – отозвался Антон из комнаты.
Он стоял у окна и набирал в шприц лекарство из прозрачной ампулы, подняв ее на уровень глаз. Почему-то от этого вида моя решимость немного поугасла. Идея перестала казаться такой уж удачной.
– Как ты? – спросила я.
– В порядке. Погоди две минуты, лады? – Антон вытянул остатки лекарства и надел на иглу защитный колпачок.
– Слушай, подожди с уколом. Это всегда успеешь. Давай кое-что попробуем.
Антон опустил руки. На улице вовсю шпарило солнце, но в его комнате был прозрачный сероватый свет – перед окнами росли раскидистые яблони. В этом свете Антон выглядел уставшим, но вполне здоровым. Он был в обычной черной футболке и домашних шароварах, босой. Морщинки очертились резче, когда я подошла, но глаза смотрели спокойно. Мне показалось, даже обычная настороженность из них исчезла.
– Что попробуем?
– Трудно объяснить. Давай я лучше покажу.
Я оглянулась. Сидеть тут можно было только на кровати и в кресле, да и там не поместятся двое… Ничего, так даже лучше.
– Пойдем. – Я подошла к креслу и опустилась в него. – Можешь сесть ко мне спиной? На пол.
Антон пожал плечами и без лишних вопросов подчинился. Приземлился на пушистый ковер у моих ног – так близко, что широкая спина коснулась коленей.
– Я хочу кое-что проверить. Если у меня получится, болеть больше не будет. А если нет… Можешь потом надо мной посмеяться.
– Ну попробуй.
Я накрыла обеими ладонями его больное плечо, одной рукой нырнув под рукав футболки.
– Вот так. Теперь нам надо поговорить.
– О чем? – В голосе послышалась настороженность.
Странно было разговаривать с его затылком, но так даже лучше. Не знаю, набралась бы я смелости сказать то, что собиралась, ему в лицо.
– О том, что произошло полтора года назад. – Мышцы под моей рукой напряглись. – Нам давно надо было обсудить это.
– Вера…
– Я сама тебе разрешила. Я помню, как ты сначала отказывался.
– Не надо.
Но он не двинулся и так и продолжал сидеть у моих ног. А я принялась осторожно разминать одеревеневшие мышцы.
– А потом ты сделал то, что хотел. Давно хотел. И я тебя не остановила. Хотя могла сделать это в любой момент. В конце концов, я могла тебя убить. – Пальцы медленно продвигались вдоль каменного бицепса. – Но я ничего не сделала.
– Нет. – Он все-таки обернулся. Накрыл ладонью мое колено, но тут же убрал руку. – Я вообще не должен был этого делать. Я сам все…
– Мы оба, – тихо перебила я. – Оба все испортили. И оно уже случилось. – Я снова положила руку на его больное плечо. Посмотрела в глаза, наблюдавшие за мной так, будто он ждал удара. – Я давно тебя простила.
Судорога прошла по его телу. Лицо исказила страдальческая гримаса. Антон сжал мои руки.
– Ты не должна такое прощать.
Он опустил голову. Большой палец бережно поглаживал мое запястье. Антон молчал. Только дыхание и отчетливый стук сердца, к которому я невольно прислушивалась, нарушали тишину. Потом Антон вдруг стремительно поднялся. Подошел к двери, снова замер – и так же быстро вернулся, остановившись передо мной. Взгляд лихорадочно блестящих глаз впился в мое лицо. Почему-то мне стало страшно. Может, не стоило так с ходу?.. Я украдкой покосилась на шприц: обезболивающее у него есть. А успокоительное?
– Иди сюда. – Я поднялась с кресла и протянула ему руку. – Давай пока отложим этот разговор.
На мгновение моя рука зависла в воздухе. Потом Антон все же взял ее и медленно сам опустился в кресло. Глаза его смотрели в одну точку. Блин. Он же все еще на таблетках! Зачем я вообще это затеяла? Сейчас испорчу все лечение.
– Как твое плечо?
Он поднял глаза и тут же опустил. Мне стало совсем страшно. Психолог хренов…
Я шагнула к нему вплотную и сделала единственное, что пришло в тот момент в голову. Положив руки на спину, я его приобняла. Почему-то вспомнилось: Эдгар тоже когда-то хотел, чтобы его обняли.
– Я здесь.
Носом Антон почти касался ткани футболки на моей груди. От его дыхания было тепло и щекотно. Я осторожно переместила одну руку на жесткие волосы и накрыла пальцами затылок.
– Я тебя давно простила, – повторила я.
Антон молчал. Я мысленно уже отнесла заявление в секретариат, чтобы уйти с психфака и больше никогда не приближаться к людям. Вечно я сначала делаю, потом думаю…
На поясницу легли робкие ладони. Ну слава богу!
– Как твое плечо? – повторила я.
– Лучше, – сказал Антон мне в кофту.
– Не болит?
– Вроде уже меньше, – он продолжал общаться с моей кофтой.
У меня начали затекать ноги, но я боялась толком пошевелиться.
– Значит, моя теория была верной.
– Какая?
Я накрыла пальцами место, где плечо переходит в руку, и легонько надавила.
– Вот здесь где-то болит?
Антон кивнул.
– Посмотри. – Я сильно оттянула ворот, обнажая шрам в форме звезды, куда два года назад угодила пуля Спартака, – вот что у тебя болит.
Наконец Антон поднял голову. Долго смотрел на мой шрам – у меня он был слева, как и болевая точка, что не давала ему покоя. Антон глубоко вздохнул. Взял мои руки в свои, начал рассматривать, проводя натруженными пальцами по ладоням.
– Вера, – медленно заговорил он.
– Да?
– Помнишь, мы с тобой договаривались? Что, если за полгода терапия не поможет, ты сделаешь то, о чем я просил.
Потолок закачался над головой. Я вдруг почувствовала, что значит пресловутое «прошиб пот» из книг – одежда взмокла в мгновение.
– Да, – онемевшими губами повторила я.
Антон поднял на меня глаза.
– Я прошу тебя это сделать сейчас.
В этот момент хлопнула входная дверь.
– Папа! – звонко затароторила Милана. – Папапапа!
Я снова на спине. Надо мной пытливые темные глаза. Он ловит мой взгляд и не успокаивается, пока я не начинаю смотреть на него в упор. Каряя радужка темнеет к центру. Не знаю, что он видит в моих глазах, но в его я вижу боль и отчаянный страх. Точно он уже сейчас в ужасе от того, что сделал.
– Вера, – не то зовет, не то просит он.
О чем он просит? Чего хочет?
Но я быстро понимаю. Та часть меня, что наблюдает будто бы со стороны, знает это. Мои руки свободны. Когда он входит в очередной раз, я кладу ладони ему на плечи. Из груди его рвется надрывное и глухое – не то стон, не то утробный рык. Он громко и прерывисто дышит. По лицу пробегает тень страдания. Тело быстро обмякает, в меня выстреливает горячий поток.
Он опускает голову мне на грудь, и я чувствую влагу на коже. Секунды растягиваются, истончаются, меркнут. Двигаться тяжело, но я кое-как высвобождаю руку и провожу по его волосам.
Я ничего не чувствую, но знаю, что когда-то любила этого человека. И в память об этом молчу. Пальцы перебирают короткие жесткие пряди. Внутри стягивает и ноет с каждой минутой все больше, но я не шевелюсь.
Наконец Антон поднимает лицо.
– Ты простишь меня? – шепчет он.
Я молчу очень долго. Боль внутри разрастается, крепнет, но в какой-то момент приходит осознание: больше она уже не станет.
Я качаю головой.
– Это, скорее всего, убьет тебя.
Я чувствовала себя так, будто разбила огромную вазу с водой, а вода оказалась кровью, и она растекалась по полу, заливая мне ноги.
Не надо было сюда приходить.
Из коридора слышался голос Вани, который терпеливо уговаривал Милану не бегать в уличной обуви по квартире.
– Я знаю, – тихо ответил Антон, не выпуская моих рук. – Ты обещала.
– Милана, а ну-ка иди сюда. Куда нам столько песка дома, а? – ругался Ваня.
Антон смотрел на меня немигающим, страшным взглядом.
Глаза защипало от слез, но я сумела их сдержать. Слишком часто я стала плакать в последнее время.
– У тебя же дочь, – прошептала я.
– Ей не нужен такой отец. – Антон встал с кресла и сел на ковер спиной ко мне. Выпрямил спину. – Сейчас. Пожалуйста.
Мне показалось, что мир, который только-только начал приходить в норму, снова схлопнулся.
В глубине квартиры послышался шум воды.
Нет. Нет-нет-нет, так не должно быть.
– Ты прекрасный отец. – Я опустилась на колени напротив него, пытаясь поймать взгляд. – Ну посмотри на меня. Что случилось? Ты же… – Я поняла, что по щекам все-таки текут слезы. Проклятье. С целой душой я превратилась в размазню. – Антон, поговори со мной. Хочешь, мы найдем другого психотерапевта? Психиатра? Он сменит таблетки. Или тебя пугает то, что я сказала?
Он медленно покачал головой.
Из коридора донеслось возбужденное лопотание про песок, куличики, птичек, совочек и красную машинку. Ваня перекрыл голос Миланы:
– Пойдем пока мультики посмотрим, мелкая. Не мешай папе.
Надо позвать ее. Может, дочка приведет его в чувство? Мысли в голове ревели, метались по черепной коробке, загораясь, как кометы. Я пыталась вспомнить хоть что-нибудь из лекций, из книг про посттравматическое расстройство, из семинаров – но абсолютно ничего путного не могла придумать.
Он хочет умереть. Сейчас.
– Почему?
Антон молчал. В соседней комнате мультяшный голос звонко просил кого-то поиграть с ним. Я вытерла слезы и поднялась.
Это абсурд. От начала и до конца. Все же было хорошо только что!
Хотя кого я обманываю? Никогда у нас не было все хорошо.
– Ты очень хороший отец. И очень хороший друг.
Глухо.
– Озеро разморожено. Я не знаю, что теперь будет с душами, которые я туда отправлю.
Антон просто ждал.
– А вдруг тебе придется плавать там вечно? В ледяной воде, представляешь?
Кто-то в мультике закричал, и Милана взвизгнула.
– Другого выхода нет, – негромко произнес Антон, не поднимая головы. – Тебе самой это известно.
Господи…
В глубине души я знала, что так будет. Однажды он скажет, что терапия не подействовала и я должна убить его. Как Аскольда. Разве не для этого я попросила вернуть мне силу?.. Уж себе-то не ври, Вера.
Я зашла Антону за спину. Положила ему руку на грудь. Сердце отчаянно стукнуло мне в ладонь, и слезы полились снова. Я смотрела на затылок с начавшими редеть волосами, на ухо, которым он плохо слышал, на сгорбленные плечи, и медлила, вслушиваясь в тонкий голос за стеной. Сила во мне, спокойная и мощная, не рвалась, не клокотала, как это обычно бывало перед убийством, а просто ждала. Как будто не хотела забирать Антона. Или давала нам возможность попрощаться.
Я зажмурилась. Это неправильно. Ему нужна помощь, а не заморозка.
Я не хочу…
Но холод уже пролился сквозь пальцы, оторвался от моей ладони и скользнул к сердцу, колотящемуся в неистовом предсмертном крещендо. В то же мгновение Антон вдруг отдернул от себя мою руку. Прижал к щеке, и я почувствовала мокрое на тыльной стороне ладони.
Мгновение я стояла, оглушенная тем, что только что произошло.
Он жив. Жив. Я не успела.
Господи боже…
Я почти рухнула на него, обняв со спины и буквально накрыв собой. Он не поворачивал голову, но я знала, что он плачет. Плечи мелко тряслись.
– Все в порядке, – прошептала я. – Ты жив. Дыши. Просто дыши.
Антон покачал низко опущенной головой. Сердце его бухало так, что отдавало даже мне в грудную клетку.
– Я не могу, – выдохнул он хриплым шепотом.
За стеной продолжал пищать мультяшный голос, Ваня что-то тихо говорил Милане. А я все гладила Антона по голове. Я понятия не имела, что еще могу сделать, знала только, что никогда, ни за что больше этого не повторю.
Он вдруг обернулся и крепко прижал меня к себе. Спрятал лицо у меня в волосах, глубоко и судорожно вздохнул. И я тоже вздохнула – и заплакала, уже не сдерживаясь.
Все лето я оставалась у него на выходные.
Ночь с субботы на воскресенье была наша – Ваня уезжал к Нине, Милана оставалась с Фросей. Антон обнимал меня со спины, и я вдыхала его запах, смешанный с гелем для душа и чистым хлопковым бельем.
Иногда перед сном мы смотрели старые фильмы. Антон как-то обронил фразу про солдата, который не знает слов любви. «Ты не старый!» – тут же возразила я, но он только усмехнулся. «Это из фильма. Хочешь глянуть как-нибудь?»
Так мы и начали смотреть советские фильмы: черно-белые и цветные, про войну, про Союз, про времена, когда меня еще не было на свете. Любопытно было узнавать через них про детство и юность Антона, представлять его сначала задорным дворовым мальчишкой, потом школьником-раздолбаем – он как-то обмолвился, что маме приходилось заставлять его учиться, затем рядовым солдатом. Я знала, что после армии он пошел в военную академию, но доучиться не успел: забрали в Чечню.
Как-то мы смотрели «Покровские ворота». Там как раз Маргарита Павловна доказывала Хоботову, что он ее недостоин. Антон сидел рядом на кровати, по-турецки скрестив ноги. У меня на коленях тихо посапывал рыжий комочек – Бублик по-прежнему была единственным питомцем, который меня не боялся. Правую руку я положила на плечо Антону – как раз то, что так долго болело, – и принялась рассеянно массировать сквозь ткань футболки. Антон склонил голову, на секунду прижался жесткой щетиной к тыльной стороне моей ладони и продолжил смотреть дальше. Но когда моя рука нырнула под рукав, вздрогнул. Вечно я забываю, что даже летом у меня ледяные руки…
– Прости.
Я скорее почувствовала, чем услышала, как быстро забилось его сердце. Пока Маргарита Павловна распекала Хоботова, Антон повернул ко мне голову, и я увидела, как потемнели его глаза. Рука потянулась к моей щеке, но в последнее мгновение замерла.
– Можно? – тихо спросил он.
Я кивнула. Теплая ладонь невесомо коснулась скулы. Антон внимательно следил за мной, словно ожидал, что я в любой момент отпряну. Большой палец успокаивающе поглаживал кожу.
– А так? – Он приблизился и наклонился к самым моим губам.
– Да.
Очень осторожно, почти целомудренно, он поцеловал меня – язык обвел нижнюю губу, скользнул внутрь, но дальше не продвинулся.
Я не смогла сдержать разочарованный вздох.
– Ты теперь всегда будешь так осторожничать?
– Я буду осторожничать столько, сколько нужно, – бесцветно ответил он и отстранился. – Смотри, сейчас будет мой любимый момент.
Пришлось сделать вид, что я снова слежу за фильмом.
Через месяц ночевок на узкой кровати Антон поставил к себе в комнату диван. На ночь он его раскладывал, а по утрам снова собирал.
В очередную ночь с субботы на воскресенье я лежала, слушая приглушенные крики из соседней комнаты – Ваня смотрел ужастик. Вслед за Ниной он внезапно увлекся онлайн-играми и решил, что должен писать к ним сценарии. А что продается лучше, чем ужастики? «Что угодно», – хотела сказать я, но промолчала, увидев, как загорелись его глаза.
Бублик копошилась у нас в ногах, укладываясь перед сном. Антон выключил ночник, и комната погрузилась в темноту. Я привычно повернулась на бок, ожидая, что сейчас к спине прижмется широкая грудь и крепкие пальцы переплетутся с моими. Но Антон мягко перевернул меня на спину и начал целовать – сначала кончик носа, потом щеки и лоб.
– Эй!.. – я засмеялась, обхватывая его за шею.
– Как же мне нравится твой смех, – шепнул Антон мне в подбородок и начал прокладывать дорожку из быстрых поцелуев вниз по шее. Дойдя до кромки ночной рубашки, он остановился. – Все хорошо?
– Да.
Его ладонь накрыла грудь, потом скользнула к животу и двинулась вниз. Горячие пальцы легли туда, где набухало нетерпение, и легонько погладили сквозь тонкий хлопок.
– Да? – еле слышно спросил он и снова поцеловал меня, дразняще покусывая нижнюю губу.
Я не могла толком соображать. Мысли сосредоточились там, где были его пальцы. Они медленно подтягивали ткань вверх, оголяя сначала колени, потом бедра, потом…
Антон ткнулся носом мне в ложбинку между ключицами.
– Да? – снова выдохнул он.
– Да.
Невероятно медленно его пальцы прошлись по разгоряченной коже, описали круг и наконец проникли внутрь.
В этот момент что-то произошло – тело свело судорогой. Сердце забилось, как у пойманной пташки. Мне вдруг стало страшно и очень горько. Захотелось плакать. Захотелось вырваться, оказаться где угодно, только не здесь, в постели с этим мужчиной. Я дернулась, пытаясь соскользнуть с его пальцев, но Антон уже сам все понял, откатился к изножью дивана и включил ночник.
– Вера, все. Все. Никто тебя не держит, – глухо сказал он.
Сердце стучало у самого горла. Я приподнялась на руках, судорожно одернула рубашку.
Антон не двигался, сложив руки на коленях. В лице его скопилось столько боли, что людям из фильма за стенкой даже не снилось. Переносицу прорезала вертикальная линия, глаза смотрели настороженно.
– Все в порядке, – проговорил Антон. – Никто тебя не тронет. Дыши.
Я попыталась успокоить дыхание. Что это вообще такое? Все же было хорошо. Он спросил меня. Я сказала «да». Я сама согласилась.
– Боже… – Откинувшись на подушку, я закрыла лицо руками.
Адреналин схлынул, и меня затрясло. Осторожно, стараясь не касаться моих ног даже через одеяло, Антон встал и начал одеваться. Бублик обиженно мявкнула и спрыгнула на пол.
– Вызвать тебе такси?
В неверном свете ночника лицо его выглядело маской. Опустив голову, Антон сосредоточенно искал горловину в вывернутой наизнанку футболке. Он не предлагал отвезти меня сам. Не говорил, что лучше дождаться утра. Он готов был отпустить меня.
И я вдруг отчетливо, как в фильме или ярком сне, увидела перед собой две дороги. Одна была с Антоном, сулила защищенность и эти мучительные воспоминания, которые выскакивали в самый неподходящий момент. Вторая была пустой и просторной. На ней еще не было ничего. Никаких воспоминаний. Свобода. Чистый лист.
– Вызови.
Не поднимая глаз, Антон кивнул.
У меня в голове пронеслась тысяча мыслей. Что ему больно. Что он на таблетках. Что это может спровоцировать ухудшение.
И тут же пришла другая мысль: я не могу все время думать о нем. Пришла пора подумать о себе.
Через пятнадцать минут такси ждало у подъезда. Полностью одетая, я шла по темному коридору. Антон не провожал.
Направо от меня темнел вход в кухню. Когда-то я стояла там, крутила кольцо на пальце, а Антон спрашивал, зачем Хельга отдала силу именно мне. Я тогда была совсем девочкой. А Антон всегда был тем, кто он сейчас. Только я этого не знала.
И не знала, что все равно полюблю его.
Тихонько отворилась дверь – в коридор, прижав к себе банку из-под колы, вышел Ваня.
– Ты чего тут делаешь? – лениво спросил он.
– Пытаюсь принять правильное решение.
Ваня прислонился плечом к двери.
– Ну вы со своими решениями… Сегодня принял, завтра поменял. Делов-то.
Он прошел мимо меня на кухню.
Я спустилась к такси и целую минуту смотрела на желтую дверцу. Я правда хочу уехать? Оставить Антона и всякую надежду на то, что у нас получится? Выбрать чистый лист?..
– Девушка, – таксист опустил стекло машины, – ну вы садитесь или как?
Я беспомощно задрала голову и долго смотрела в ночное небо.
– Отмените заказ, – так тихо, что таксист наверняка не услышал, сказала я. – Я не хочу уезжать.
Когда я бесшумно открыла дверь в комнату Антона, он так и сидел на диване, уперев сцепленные руки в лоб.
Я прикрыла за собой дверь.
– Я еще тут.
– И я.
– Я не хочу уезжать.
– Почему?
– Не знаю.
Я села рядом с ним.
– У нас ничего не получится, Вера. Ты же видишь.
Я пожала плечами.
– Возможно.
Антон впервые поднял голову и повернулся ко мне.
– Но?..
– Просто я не хочу от тебя уезжать сегодня. А остальное можно решить завтра.