В кабинете стояла темень – горела только лампочка на столе. Видимо, я был последним пациентом на сегодня. В приемной никого, да и Мальвина выглядела изрядно уставшей.
– Я не предлагаю вам транс, а тем более гипноз, – повторила она, и я почувствовал себя ребенком, которого тащат к зубному. – Но ваша травма так глубоко, что разговорами до нее не добраться.
«А вам лишь бы добраться».
Я провел рукой по лицу. Удивительным образом сегодня удалось выспаться – проспал шесть часов подряд. Давно такого не было.
– Вы предлагаете сесть в удобное кресло и закрыть глаза.
– Это не означает гипноз, – мягко возразила она. – Я предложила вам расслабиться.
– Мне и тут нормально, – я кивком указал на жесткий стул под собой.
Мальвина быстро коснулась жемчужных бус на шее.
– Хорошо. А описать картинки вы можете?
– Какие?
– Которые вам понравятся.
– Ну давайте.
Мальвина достала из ящика стола несколько акварельных рисунков и положила передо мной.
– Можете говорить все, что приходит вам в голову.
Я усмехнулся.
– Я свою дочку также прошу описывать картинки. Или сам ей описываю. Чтобы слова запоминала.
Мальвина затихла. Понятно: пока не выполню задание, она не произнесет ни слова.
Я достал из вороха бумаг первый попавшийся лист – изображение не то собаки, не то волка. Тот стоял рядом с кудрявой девочкой, тыкаясь носом ей в ладошку.
– Что, прямо описывать?
– Можете начать со слов-ассоциаций, – предложила Мальвина.
– Девочка, собака, запрет, – скороговоркой выдал я и отложил рисунок. – Никаких собак, пока ей не исполнится восемнадцать.
– Ей?
– Ну, дочке моей. Она уже начала клянчить. То щеночка, то кошечку. Что там дальше? – Я вытащил картинку с верхушками гор на фоне синего неба. – Снег, туризм, покой.
Мальвина кивнула. Глаза ее стали живыми и любопытными. Усталости как не бывало.
– Дальше? – уточнил я.
– Да, пожалуйста.
Я вытащил новую картинку: трехэтажная панелька где-то на пустыре, горящее желтым окно на первом этаже и пара ободранных березок по обе стороны от подъезда. Что-то шевельнулось в памяти. В Пензе мы тоже жили на первом, и дом стоял черт знает где. Если не знать, что с обратной стороны автобусная остановка, кажется, будто и вовсе в чистом поле.
– Там семья живет, наверное, – неуверенно сказал я. – Папа, мама. Дети.
– Какие дети?
Я молчал, вглядываясь в желтое окошко. Слева на кухне у нас стоял вечно гудящий холодильник, справа – обеденный стол. Отец всегда подолгу сидел за ним, когда возвращался с работы нетрезвым. Просто сидел и смотрел в одну точку, пока мама не выпроваживала его спать.
– Антон, у вас есть слова-ассоциации для этой картинки? – Мальвина положила руки ладонями на стол и в своем черном платье с бусами стала похожа на гувернантку.
Я отложил рисунок, но желтое окно и березки продолжали маячить перед глазами.
– Дом. Защита. – В голове родилось еще одно слово, но я его не произнес.
– А еще? – Мальвина не отрывала от меня внимательных глаз.
– Забота, – соврал я.
– Забота, – осторожно повторила Мальвина. – Может, что-то еще?
Сканер у нее там, что ли?
Я вздохнул. Сегодня девочки весь день были в садике, Фрося – на работе. Александр прислал сообщение, что клуб всю ночь закрыт и ехать никуда не надо. Считай, выходной. Я даже вроде бы отдохнул – плита на груди давила не так сильно.
– Можете не говорить, если не хотите, – мягко предложила Мальвина.
Еще один вздох. Я с удивлением понял, что хочу с ней поделиться.
– Ладно. Мне пришло в голову слово «предательство».
Мальвина смотрела изучающе.
– Дом, защита, предательство? – повторила она.
– Да. Дом, защита, предательство. Дальше?
Перед глазами так и стояла слабо освещенная кухонька, отец, то закрывающий лицо руками, то колотящий кулаком по столу. Мама пыталась его успокоить, но он от этого только больше раздражался.
– Давайте дальше.
Я наугад взял рисунок. Заснеженный лес, в глубине за деревьями – женщина в пышной шубе. Кажется, за пазухой у нее прятался какой-то зверек – не то белка, не то лиса.
– Мама… – начал я и замолчал. Откинул голову и сильно потер глаза. Надо прекращать это. Таблетки ладно, а вот разговоры и прочее… – Давайте закончим.
Мальвина опустила взгляд на рисунки домика и женщины посреди зимы.
– Хорошо, Антон. Вы можете мне написать, если вам потребуется помощь или захочется что-то обсудить.
Я встал и направился к двери.
– Большое спасибо. Вы уже помогли.
Свитер прилип к спине. Домик с картинки по-прежнему стоял перед глазами. В ушах звучал голос отца:
«Я сказал, без моего ведома они никуда не поступят! Работать надо, Вера!»
«Кем работать, Вадик? – устало возразила мама. – Слесарем? Охранником в магазине?»
«Цыц! Как я сказал, так и будет. Поняла? Ты поняла меня?!»
«Это же и твои дети тоже!»
Я почти наощупь добрался до стойки регистрации. Этот эпизод всегда возникал в памяти неожиданно, но неизменно проигрывался до самого конца, как заевшая пластинка. Сейчас мама еще пару раз попытается образумить папу, он пообещает разобраться с ней, если она не заткнется…
Я вцепился в стойку ресепшена.
– Закончили, Антон Вадимович? – ласково спросила девушка в розовом костюме медсестры.
– Да.
– У вас все в порядке?
– Так точно.
Я попытался сосредоточиться на ее голосе. Звук удара, который всегда приходил за надрывным «Вадик, отпусти!», вывернул грудную клетку и растворился в тишине коридора. Все закончилось.
– Могу предложить вам воды?
Я опустил взгляд на побелевшие костяшки.
– Нет, спасибо.
– Уверены?
– Уверен.
Столько лет прошло. Мамы давно нет. А эта затрещина до сих пор отзывается в легких тупой болью.
Я все видел и не защитил ее. Не помог. Здоровый двенадцатилетний лоб…
Из кабинета появилась Мальвина и неслышно подошла к стойке.
– У вас есть кто-то, с кем вы можете поговорить? – голос звучал спокойно, но я видел, как нервно ее пальцы теребят жемчуг. – Вам сейчас лучше не оставаться в одиночестве.
– Есть. Всего доброго.
– Антон, это действительно важно. – Она пыталась заглянуть мне в глаза, но я, развернувшись, пошел к розовой двери с колокольчиками.
– Я понял. Спасибо.
На улице я вдохнул противный замерший воздух. Боль улеглась и спряталась за ребрами до следующего раза. Кто-то, с кем я могу поговорить… Я застегнул куртку и зашагал в сторону метро.
Было бы, о чем разговаривать.
В пятницу вечером я драила квартиру с остервенением, которому позавидовала бы Золушка, возжелавшая попасть на бал. Пока был жив Аскольд, к нам раз в неделю приходила уборщица, которую он дипломатично называл помощницей по хозяйству. Через пару дней после его смерти уборщица пришла снова, открыв дверь своим ключом, – я от неожиданности чуть ее не убила и попросила больше не приходить. Никогда.
За почти месяц с того дня все горизонтальные поверхности покрылись внушительным слоем пыли, плита на кухне превратилась в замызганное нечто, а зеркало в ванной выглядело так, словно кто-то только и делал, что плевался в него зубной пастой. Вряд ли Пальмира, которая обещала прийти завтра, стала бы заглядывать в ванную и оценивать уровень чистоты, но в голове у меня творился такой хаос, что я даже рада была занять руки и наконец хоть что-то привести в порядок. Например, ванную – раз уж с жизнью разобраться не получалось.
Мысли роились в голове, как назойливые пчелы. В детстве я случайно разворошила улей и, испугавшись, превратила пару насекомых в полосатые камешки. В отличие от пчел, мысли превратить в камешки не получалось: они жужжали прямо под черепом, не давая передохнуть.
Кто-то убил Аскольда.
Альбина при смерти, но умереть не может.
Я снова начала слышать голоса людей, зовущих смерть.
Дети Весенней Девы способны оживить мертвеца.
Лестер, кажется, начал сходить с ума. Он несколько раз предложил мне убить на выбор любого из детей Фроси и посмотреть, что будет.
А у Антона, похоже, и правда депрессия.
Я протерла зеркало сухой тряпкой – так оставалось меньше разводов – и подняла на себя взгляд. В глазах плескалось отчаяние и такая страшная усталость, что я сама себе напоминала старуху.
В глубине комнаты затрезвонил телефон, и желудок скрутило дурным предчувствием. Кто это может быть? Фрося? Пальмира? Вдруг опять по поводу Аскольда? Давненько никто меня не спрашивал, куда делось его тело.
Я кинула тряпку в раковину и пошла в комнату. На экране мобильника высветилось «Антон».
– Привет? – Я подошла к окну и зачем-то глянула вниз. Джип был на месте. Каждое утро и вечер я проверяла, там ли он, – это уже превратилось в ритуал.
– Привет, – его голос звучал отстраненно. – Ты дома?
– Да. А ты? – Я снова посмотрела вниз: черная крыша джипа тускло блестела в свете единственного фонаря.
– Внизу.
По позвоночнику пробежал холодок.
– Что-то случилось?
Я пошла на кухню – там окна выходили во двор. Так и есть. Черная кожаная куртка, темный затылок. Антон сидел на деревянных качелях, опустив сцепленные руки между широко расставленных коленей.
– Нет, – он помолчал. – Спустишься?
– Сейчас.
За последнюю неделю я побывала на двух семинарах по депрессии – правда, оба были для старшекурсников-клиников, но я все равно пошла. И даже сохранила в заметках правила поведения с людьми в депрессии: не осуждать, не обесценивать, не давить. Поддерживать всеми возможными способами.
Я натянула пуховик поверх домашнего костюма, кое-как зашнуровала ботинки и, потоптавшись в коридоре перед зеркалом, зачем-то стянула с пальца массивное кольцо с бриллиантом.
Антон крутил в руках телефон – и поднял голову, только когда я подошла совсем близко. В свете единственного фонаря выделялись белесые шрамы на шее, заломы в уголках рта обозначились резче. Темные глаза смотрели как будто мимо меня.
– Как ты? – я старалась говорить как можно мягче.
Антон пожал плечами.
– Нормально.
– Ты… Точно все нормально?
Он кивнул.
– Просто тяжелый день. Ничего, что я тут? Не отвлекаю?
– Нет. Решила убраться. Вечер пятницы – чем еще заняться? – Я помолчала. С каких пор он после тяжелого дня приезжает ко мне под окна? – Таблетки помогают?
Антон снова опустил голову.
– Пока непонятно. Пью новые.
Я осторожно прислонилась к стойке качелей. На семинаре говорили, что люди в депрессии апатичны, у них ни на что нет сил. Но если он здесь, значит, все не так плохо?
– А толку с них? – вдруг сказал Антон, дернув красную нитку на правой руке. – Не могут таблетки излечить жизнь. Вот и все.
Я пригляделась: то, что я приняла за нитку, оказалась резинкой наподобие тех, которыми перетягивают купюры.
– Что это?
– Гениальный метод лечения депрессии, – усмехнулся Антон. – Инновация.
– А?.. – Я даже наклонилась, чтобы лучше рассмотреть резинку.
Антон оттянул ее и резко отпустил – раздался хлопок.
– Помогает возвращаться в реальность, когда проваливаешься в воспоминания.
– Через боль? – с сомнением уточнила я, рассматривая красную линию у него на коже.
– Не обязательно. Можно через ощущения, запахи. Этот просто быстрее всего.
Я заметила на его второй руке красноватые полосы и неожиданно поймала себя на желании до них дотронуться.
– Слушай… – Я замолчала. Что ему сказать? Что он может говорить со мной обо всем, если захочет? Что депрессия лечится – я сама недавно читала в учебнике? Смешно.
В груди поднималось и опадало едва пробивающееся чувство, но я никак не могла его ухватить.
Из подъезда показалась парочка с лохматой овчаркой размером с небольшого пони. Она коротко рыкнула в нашу сторону и, задрав хвост, потрусила за хозяевами.
– У тебя с собой, случайно, нет ключей от машины? – спросила я.
Антон проверил карман куртки.
– Случайно есть.
– Давай пересядем?
Антон пожал плечами и встал. Я невольно отметила, что он поднялся легче обычного.
Джип приветственно мигнул фарами, когда мы подошли. Я забралась внутрь, пытаясь придумать ненавязчивый способ поинтересоваться, как идет лечение, но в итоге просто спросила:
– Тебя что-то волнует?
Антон снова невесело усмехнулся.
– Ты говоришь, как тетка-психотерапевт.
– Я и буду теткой-психотерапевтом, если меня не выгонят.
– Ничего хорошего от них не бывает. – Антон включил печку и отвернулся. – Лезут, куда не просят.
Видимо, он приехал после сеанса. Надо отвлечь его… Я вспомнила запись воркшопа, который недавно нашла в папке чудо-отличницы с нашего факультета.
– Хочешь попробовать кое-что? Я недавно видела, как работает телесно-ориентированный терапевт.
– Только еще одного терапевта мне не хватало, – буркнул он в сторону.
– Они не похожи на обычных. У них своя методика.
Антон с недоверием покосился на меня.
– Какая?
– Проще показать.
Часть меня считала то, что я собираюсь сделать, очень плохой идеей, а часть вопила: нужно сделать хоть что-нибудь, потому что смотреть на растерянного, как ребенок, Антона было не под силу. И эта часть победила.
– Тебе нужно снять куртку, – сказала я.
Примерно полминуты он разглядывал меня, видимо пытаясь понять, шутка ли это. Потом молча стянул куртку за рукава. Пиджака под ней не было, только обычный свитер без рисунка.
– Дальше что снимать? – серьезно спросил Антон, но мне послышалась усмешка в его голосе.
– Дальше закрой глаза.
Снова недоверчивый взгляд.
– Я спасу тебя от хулиганов, если что.
Он помедлил еще пару секунд и наконец закрыл глаза. Я положила одну руку на его поднимающуюся грудь, вторую – на спину. Его сердце тут же бешено застучало мне в ладонь.
– С твоим сердцем все будет в порядке, – тихо сказала я. – Не волнуйся. Сделай медленный вдох.
– Это типа медитации?
– Просто вдохни поглубже.
Он вдохнул.
– Теперь выдох. – После второго вдоха сердце застучало ровнее. – Еще раз.
– Мне просто дышать? – уточнил Антон примерно через минуту.
На семинаре психотерапевт объяснял: эта поза сообщает единственно важное: «Я здесь, с тобой». Один человек находится рядом с другим и поддерживает его. Этот прием так и называется: «поддержка».
– Да. Дыши.
– Ну ладно.
Пока Антон дышал, я наблюдала за его лицом. Выражение оставалось сосредоточенным, жесткая складка между бровей казалась высеченной из гранита. Я вдруг поняла, что за этой маской он скрывал гримасу боли. Постоянной, въевшейся, старой. Она была там все время, что мы знакомы. А я начала замечать ее только сейчас.
– Как Милана? – спросила я, когда молчание затянулось.
– Воюет с Таней.
– А она что?
– Плачет и просится к маме.
А та при смерти… Но я решила не грузить этим Антона прямо сейчас. У него своих забот выше крыши.
– Ты что-нибудь слышал про… – Я осеклась, проглотив слова «детей Весенней Девы». Милана же тоже ребенок Весны. Выходит, Лестер и ее может попытаться убить? Надо поговорить с ним…
– Про что?
Я погладила ткань свитера кончиками пальцев.
– Не важно. Как ты себя чувствуешь?
– Глаза открыть можно?
Я попыталась вспомнить инструкцию – вроде бы про закрытые глаза там ничего не было.
– Открывай.
Антон заморгал. Жесткие складки у рта смягчились. Я попробовала снова:
– Как ощущения?
– А какие должны быть?
– Тебе виднее.
– Ну…
Мне показалось, он сейчас улыбнется – уголок губ дернулся вверх. Но он ответил нарочито серьезно:
– Ощущение, что что-то давит на грудь.
Это меня отрезвило. Я вдруг ясно увидела, как все это глупо. Я же никакой не психотерапевт. А даже если бы была – мне нельзя его лечить. Не говоря уже о том, что это упражнение нужно, чтобы ощутить тепло и поддержку. А какое тепло от Зимы…
– Прости.
Я хотела убрать руку, но Антон перехватил меня за запястье:
– Я пошутил, Вера.
В этом жесте не было грубости, он прикоснулся осторожно, обхватив руку двумя пальцами. Но этого хватило, чтобы втолкнуть меня в воспоминание.
– Переворачивайся.
Даже голос его звучит иначе: теперь это голос командира, которому можно только подчиниться. Но он не ждет, пока я сделаю то, что он хочет, и рывком переворачивает меня сам.
Я ничего не вижу, кроме белой наволочки перед глазами, и его прикосновения становятся неожиданностью – я вздрагиваю от удара ладонью по бедрам.
Я не сопротивляюсь. Мне не страшно. Лишенная возможности чувствовать, я ощущаю только физическую боль. Хотя когда он снова резко входит, – весь, сразу, рывком растягивая меня изнутри, – больно уже меньше. Видимо, начинаю привыкать.
Он оттягивает мои волосы – скорее всего, наматывает на кулак. Второй рукой до будущих синяков сжимает предплечье.
Внутри горячо и очень сухо. Я молчу. Мое тело существует будто бы отдельно. Я словно вижу со стороны, как крепкая, бугрящаяся мышцами фигура нависает надо мной, вбивается между разведенных ног. Чувствую, как он выходит почти полностью, но только затем, чтобы потом рывком войти снова.
И опять.
За спиной слышится прерывистое дыхание. Он почти рычит и вдруг выдыхает над ухом:
– Нет!
И одним плавным движением выскальзывает.
Кажется, я выскочила из машины. Трясущимися руками вытащила пачку «Вога», но никак не могла зажечь сигарету. Антон вышел следом и, окинув меня мрачным взглядом, молча забрал зажигалку. В колодце притихшего двора оглушительно чиркнуло колесико.
– Похоже, мне тоже пора записаться к терапевту, – пробормотала я, глубоко затягиваясь и выдыхая дым в сторону.
– И что ты ему скажешь? – Он вглядывался в мое лицо, а я никак не могла избавиться от чувства, что нужно отойти от него.
Это было один раз. Давно. Антон никогда больше не дотрагивался до меня без крайней необходимости. Держал дистанцию. Ни словом, ни жестом не показывал, что помнит. Я понятия не имела, как он к этому относится. Жалеет? Или, может, ему понравилось?
– Не знаю. – Я затянулась еще дважды, но это не помогло. – Что иногда на меня обрушиваются воспоминания, и я ничего не могу с этим сделать.
Его лицо стало совсем мрачным.
– Какие воспоминания?
Я молча подняла глаза. В воображении застыла картинка: его лицо прямо над моим, требовательный, жгучий взгляд…
– Если тебе тяжело, Вера, – тихо произнес Антон. – Если ты хочешь… Мы можем не видеться. Если тебе так будет легче.
Еще одна глубокая затяжка. Не видеться. Это самое простое. И бесполезное. В прошлый раз воспоминание накрыло меня в кабинете врача. Антон был ни при чем. Значит, дело не в нем. За исключением того, что это он со мной сделал. И я сама ему позволила. Господи, как же сложно.
– Понятно. – Голос его был безжизненным. Я хотела сказать, что не нужно рубить сплеча, но Антон уже развернулся на пятках. – Давай, на связи. Пиши, если что-то нужно.
Не дождавшись ответа, он зашагал в ночь.
Я смотрела ему вслед и понятия не имела, что сделать. Остановить? Сказать, что он все не так понял? Сигарета тлела в пальцах, обжигая кончики. Хороша поддержка при депрессии… А если я его больше не увижу? Хотя, конечно, увижу – как минимум, следующей зимой. Если только он не откажется служить мне. И ничего с собой не сделает…
Пока я размышляла, силуэт Антона растворился в темноте.
Утром следующего дня джипа под окнами не было. Стоя на кухне с чашкой горячего кофе в коченеющих пальцах, я рассматривала пустое место на парковке. Интересно, он сам его отогнал или прислал Ваню? И когда – ночью?
Рассвет только занимался, сквозь сонное марево проступали башни «Москва-Сити». Черный американо у меня в руках пах горечью и совсем не грел. В груди все заиндевело.
Ночью я постоянно просыпалась – то от слабо пробивающихся стонов тех, кто звал смерть, то чтобы проверить сообщения в телефоне. Чат с Антоном молчал, зато поминутно капали сообщения от одногруппников, которые до глубокой ночи обсуждали несправедливо оцененную контрольную по истории.
Сердце грызла тревога, хотя я толком не могла понять почему. В ушах продолжал звучать неестественно глухой, тусклый голос Антона. Какие стадии у депрессии? Вроде легкая, умеренная и тяжелая… Какая сейчас у него? Он так и не сказал.
Я взяла со стола телефон. Антон не заходил в сеть с момента, как мы вчера расстались. Проще всего было позвонить ему, но я понятия не имела, что сказать. «Привет, ты жив?» Представляю, что он мне ответит.
Я сделала большой глоток, попутно вспоминая, где лежат таблетки от изжоги. В клетке закряхтел Веля, недовольно зашуршал сухими опилками. Я посмотрела на часы. Семь тридцать. Я бы тоже была недовольна, разбуди меня кто в такую рань…
Мало ли, почему он не был онлайн. Он же наверняка потом поехал на работу. А по дороге домой, выходит, заехал снова, чтобы забрать машину, сделав крюк через всю Москву? Разве ему уже можно за руль?
Я открыла «ВКонтакте» и нашла старый чат с Ваней – последний раз мы переписывались чуть ли не год назад. На аватарке у него стояла странная фотография, снятая против солнечного света. Для верности он выставил руку ладонью от себя – видимо, чтобы точно было ничего не разглядеть.
Вера Царева, 7:38:
Привет. Спишь?
Иван Никифоров, 7:40:
Привет. Утром в субботу-то? Нет конечно.
Вера Царева, 7:41:
Ты не забирал сегодня ночью машину у меня из-под окон?
Иван Никифоров, 7:41:
Я могу пошутить про то, что нормальные люди спят по ночам. Но вдруг ты разозлишься и снова сделаешь из меня белого ходока.
Я хмыкнула. Ваня не общался со мной после смерти Аскольда. Да и до того почти пропал с радаров. Я знала только, что он поступил в институт на отделение международного менеджмента и жил в квартире, которую ему оставил Антон, когда сам перебрался в Москву. Со стороны казалось, что он вел вполне счастливую жизнь.
Впрочем, и моя жизнь для кого-то наверняка выглядела счастливой.
Вера Царева, 7:42:
Это значит «нет?»
Иван Никифоров, 7:42:
Нет. Вы опять не разговариваете?
Вера Царева, 7:42:
Говорили вчера вечером.
Иван Никифоров, 7:42:
Поссорились?
Я забарабанила пальцами по столешнице. Может, зря беспокоюсь. Антон же сам сказал, что нам лучше не общаться. И машину наверняка сам забрал. Логично. С глаз долой – из сердца…
Вера Царева, 7:44:
Когда ты говорил с ним в последний раз?
Иван Никифоров, 7:45:
Я вам типа почтового голубя, что ли?
Вера Царева, 7:45:
Ты знаешь, что он ходит к психиатру? Ему поставили депрессию.
Надпись «Ваня печатает» вверху экрана пропала.
Иван Никифоров, 7:46:
Ладно, сейчас позвоню.
Он вышел из сети. Чтобы занять руки, я поменяла Веле воду в поилке. Проверила почту: три новых заявки, остальное – спам. «Здравствуйте, мне вас посоветовали…», «Пишу по объявлению…». Где это я оставляла объявление, интересно?
Ваня по-прежнему был не в сети. Я открыла его страницу и начала листать фото. Чашка кофе и распушенный рыжий хвост, торт с надписью «Поздравляю, ты стареешь», фото электрических автомобилей. Не знала, что он заботится об окружающей среде. Вместе статуса – «Здесь могла бы быть ваша реклама». Единственная фотография с лицом опубликована год назад: на ней Ваню снимал человек, которого он держал за руку и вел за собой. Я приблизила фото пальцами. Ваня смотрел на того, кто снимал, серьезно и как будто немного грустно. На фотографии стояла отметка: Нина Абрамова. Нина…
Воспоминание всплыло и тут же растаяло – от Вани пришло сообщение:
Иван Никифоров, 7:49:
Он не отвечает. Через час еще наберу.
Иван Никифоров, 7:49:
Отпишусь.
Я лайкнула последнее сообщение и отложила телефон. На самом деле Антон прав. Возможно, нам и правда лучше не видеться. Может, тогда я перестану вспоминать то, что произошло полтора года назад. А ему не понадобится терапия.
Палец замер над экраном, как раз когда я собиралась открыть список контактов, чтобы набрать Фросю. Но Фрося наверняка передаст Антону, что я звонила. А мне всего-то надо убедиться, что с ним все в порядке…
Я пролистнула Фросю и остановилась на «Пальмира личный».
– Алло? – голос ведьмы звучал глухо, как будто ее разбудили. Я с запозданием покосилась на часы. Начало девятого.
– Здравствуйте! Вы могли бы…
Пальмира издала громкий не то вздох, не то стон и чем-то зашуршала.
– …по фотографии сказать, что с человеком все в порядке?
– Скинь в чат, – выдохнула она и, кажется, перевернулась на другой бок. – Буду сегодня в восемь. Чистую воду подготовь…
Она отключилась. Я скинула в чат фотографию двухлетней давности, которую мне когда-то пересылал Ваня: там Антон, сидя на качелях, покачивал совсем крошечную Милану.
Ответ пришел через минуту: «Жив и здоров».
Я провела рукой по щеке давно забытым жестом, которым раньше проверяла, что не плачу.
Жив и здоров. Пожалуй, достаточно.