Сообщение от Веры пришло, когда я дочитывал Милане сказку про Снежную Королеву. Каю, в отличие от меня, никто не отказывал в заморозке, и я ему даже завидовал. Хотя это раньше. В последнее время я как будто бултыхался в болоте, но почему-то не тонул. Все заслоняла усталость. От таблеток не было толку – наоборот, становилось только хуже: хотелось пить, бросало в жар. Я постоянно просыпался от кошмаров. За неделю они стали такими реалистичными, что во сне мне жгло кожу от раскаленного чеченского солнца, а когда раздавался взрыв, в носу свербило от запаха гари и паленых тел. Я подскакивал, долго слонялся по квартире, пытаясь прийти в себя, переключал каналы в телевизоре. Заглядывал к Милане, пугался, что ее нет, – и только потом вспоминал, что она в садике. Шел на балкон, открывал окно, глотал по-зимнему ледяной воздух.
Как-то Фрося застала меня за этим.
– Антон, тебе надо к врачу, – холодно припечатала она, стоя в дверях балкона.
Я хотел было сказать, что уже ходил, но, встретившись с ней взглядом, передумал. Фрося была чужая и абсолютно равнодушная. В тот момент я вдруг понял, что просто мешаю ей. И что она не станет отговаривать, если я соберусь сигануть вниз.
«Ты можешь приехать?» – спросила Вера в чате.
В груди затеплилось и тут же угасло.
– Пап, а Танюша теперь с нами будет жить всегда? – Милана наблюдала из кроватки, как я переписываюсь с Верой.
Дочь Альбины жила у нас уже две недели. Фрося притащила ее домой и сказала, что Альбине сейчас нужна помощь, а девочка пока поживет у нас.
– Нет, Милаша. Ее мама поправится, и Танюша опять будет жить с ней.
«Скоро буду», – набрал я, спрятал телефон в карман и поцеловал Милану в прохладный лоб. План сложился мгновенно: предупредить Александра, что задержусь, взять машину и доехать до Веры. Она почти никогда не писала первой, звонила только по делу. А теперь, видимо, сломалась.
– Закрывай глазки, а Миша будет тебя охранять. – Я придвинул к Милане большого медведя и сложил его лапы вокруг нее.
– Пап…
– Мм?
– А мама не будет любить ее больше, чем меня?
– Конечно нет. Мама тебя любит. И я. И Миша. – Я погладил ее по щечке большой косматой лапой.
– Пап, а у Миши есть подруга?
– Да вот же она, в кроватке. Ее зовут Милаша, – я переключился на тон, который быстрее всего усыплял Милану. – И он сейчас сам расскажет ей сказку. Расскажет?.. – Я покивал мохнатой медвежьей головой, нарочно щекоча ей шею мягким носом. – А ты слушай внимательно.
Минуты через три Милана сопела, приоткрыв рот. Я быстро проверил телефон: Вера молчала.
Пока прогревался джип, я пытался нащупать внутри хоть что-то. Она сама написала. Сама попросила приехать. Год назад это бы порадовало. Сейчас было глухо – выжжено, как после пожара. Даже бурьян не прорастет.
Пальцы легли на руль. Я не водил с тех пор, как начал пить препараты. Реакция почти в порядке, за рулем не засну. Ничего не случится. Машин сейчас немного.
Я завел мотор.
Справлюсь.
Вера неподвижно сидела на качелях у подъезда. В пальцах у нее тлела сигарета.
Сущность Девы как будто полностью лишила ее возраста: со стороны она по-прежнему казалась юной девушкой, но стоило приблизиться, заглянуть в глаза, как становилось не по себе. На моей памяти, как она, смотрел дядя Яша – хирург в санчасти. У него не было возраста и семьи. Не было биографии и надежды в глазах. Он просто ждал, когда все закончится. А потом на его место поставили Петровича.
Я сел рядом на качели – сидушка была длинная, места хватало на двоих.
– Привет.
Вера затоптала погасшую сигарету.
– Привет. – Она повернула ко мне голову. – Выглядишь неважно.
Я невесело усмехнулся.
– Ты тоже. – Понял, как прозвучало, и поправился: – Извини. Помощь с котом нужна?
Вера снова покачала головой.
– Мы отвезли его в ветеринарку. Там… позаботятся.
Она замолчала. Цепь качелей угрожающе натянулась, когда я оттолкнулся ногой. Слова не приходили. Так и сидел, покачиваясь, пока она не сказала:
– Я всех убиваю. Всех, кто находится рядом.
Я понял, о ком она, но Мирина сейчас обсуждать не собирался.
– Что случилось с Наумом?
Вера ответила совсем тихо. Я запоздало вспомнил, что повернулся к ней не тем ухом.
– Подожди.
Пришлось подойти с другой стороны. Сидеть там было негде, и я прислонился к стойке качелей.
– Повтори.
– Старость, – выдохнула Вера, глядя перед собой. – Мама сказала, его только усыплять: почки отказывают, больное сердце. И ему завтра снова будет больно. Просто… Это же Наум. Он всегда такой важный. Независимый. Я не могла…
– Тихо. – Рука сама легла ей на плечо. Я хотел убрать, но Вера вдруг отчаянно вцепилась в мою ладонь. Ее била дрожь.
– Это неправильно, понимаешь? – глухо пробормотала она. – Так нельзя.
– Зато ему больше не больно.
– Нельзя убивать всех, только чтобы им было не больно!
На это я не знал, что ответить. Иногда я представлял, как она склоняется ко мне, кладет руку на грудь и шепчет: «Сейчас все закончится».
– Ему так будет лучше, – мягко сказал я. – Он бы не держал на тебя зла.
Вера перевела на меня затуманенные глаза.
– Думаешь?
– Уверен.
Мимо прошла компания парней в черных куртках – я перехватил насмешливый взгляд одного из них. Шпана…
– Пойдем в машину. Закоченеешь.
Вряд ли тонкий пуховик сильно грел, но Вера явно не мерзла. Да и в воздухе не чувствовалось особого холода. Не было даже намека на ветер. Весна казалась замершей и неживой – совсем как зима в тот период, когда Вера пыталась отказаться от силы. Может, и Альбина попыталась? Поэтому ее дочь живет у нас?
– Я же Зима… – со вздохом протянула Вера.
– Ты-то да. А я нет. Пошли.
Она вяло поплелась за мной на парковку. Молча забралась в салон – я порадовался, что приехал на машине, и включил печку. На самом деле температура внутри была нормальная, но тепло успокаивало.
– Про Хельгу тоже многие думали, что она страшная и убивает кого ни попадя. Я пять лет ей служил, и хоть бы раз она кого-то чикнула просто так. На редкость адекватная была. И добрая.
– Добрая? – Вера откинулась на подголовник, сжала кулаки. – Добрая? Она же… Если бы она не заявилась ко мне, ничего бы не было!
Вот уж точно – ничего бы не было… Иногда мне казалось, что Хельга просто посмеялась надо мной, отправив спасать девочку с именем моей покойной мамы.
– И ты не смогла бы облегчить страдания Наума. У всякой монеты две стороны.
Вера тихо хмыкнула, но ничего не сказала. Я прислушался к ее дыханию: понемногу выравнивалось. Дрожь унялась.
– Хорошая была, в общем, тетка, – подытожил я. – Ты на нее чем-то похожа.
– Ну спасибо, – буркнула она.
Мы замолчали.
Я иногда спрашивал себя, почему Хельга выбрала ее. Лестер что-то объяснял про волшебное сияние, но, чем дольше я смотрел на Веру, тем больше убеждался: дело было в другом. Видно, Зима и правда ждала себе подобную.
Я снова повернулся к ней – глаза прикрыты, ладони расслабленно лежат на коленях. Заснула, что ли? Я прибавил пару градусов обогрева. Пусть отдохнет.
До двенадцати оставалось минут сорок. Александр отпустил меня до часу. Отпроситься на всю ночь? У меня маленькая дочь, в конце концов. Могут же возникнуть экстренные обстоятельства…
Видимо, я тоже задремал, потому что, когда мимо с воем проехала скорая, как будто очнулся. Потер переносицу, щеки и понял, что опять забыл побриться.
Вера рядом заворочалась.
– Который час? – пробормотала она.
– Почти полночь.
Она провела ладонями по лицу.
– Тебе же пора на работу?
– Я могу отпроситься.
Она замотала головой.
– Не надо. Спасибо, что приехал. Я пойду. – Она уже взялась за ручку дверцы и вдруг уставилась на меня. – А почему ты на машине?
– А на чем мне быть – на вертолете?
– Тебе же нельзя… – Вера глотнула нагретого воздуха. – Извини. Я не подслушивала, просто вы громко говорили с Петровичем. Он сказал, что тебе нельзя за руль.
– Как видишь, я за ним сижу, – сухо ответил я, игнорируя остальное. Подслушивала так подслушивала. – А таблетки эти – фигня.
– Сколько ты их уже принимаешь?
– Неделю. Может, чуть больше.
Вера задумалась, поймав пальцами прядь белых волос, и принялась водить ими по ладони.
– Нам на лекции по ЦНС рассказывали, что антидепрессанты начинают действовать минимум после двух недель приема.
– По чему лекции?..
– ЦНС. Центральная нервная система. Короче, они еще не подействовали. Рецепторы не перестроились.
– Зато все побочки вылезли, – пробормотал я. – Как по инструкции…
– Ну, подожди немного, – успокаивающе попросила Вера. – Хотя бы пять дней. А сейчас лучше вызвать такси.
– Смеешься?
– Нет, серьезно. Оставь машину здесь. Ваня может потом забрать. Или Фрося. Она водит?
– Я не оставлю тут машину.
– А то что – украдут? – в ее голосе прорезалась добродушная насмешка. – Машина Ас… – она осеклась. – Короче, тут безопасно.
– Угу, – я повернул ключ в замке зажигания. – Давай, вылезай, если насиделась.
Вера выпрямилась. Глаза стали как ледяные осколки.
– Это плохая идея.
– Вера…
– Я двадцать три года Вера! Ты не поедешь под таблетками на работу! – От нее потек осязаемый холод.
Нашла, чем напугать
В глубине души шевельнулась глухая злость, но тут же пропала – из ночной темноты плеснуло знакомым болотом. Сил спорить не было.
Я вытащил ключ.
– Довольна?
Вера кивнула. Дождалась, пока я выйду, и только потом выбралась сама. И топталась рядом все время, пока я тыкал в приложение, которым никогда почти не пользовался.
– Вот, – я показал ей экран, на котором черным по белому значилось: «Машина прибудет через две минуты». – Шапку надеть? Зубы почистить?
– Чего?
– Ничего. – Пару секунд я разглядывал ее. – Можем созвониться завтра, если хочешь. У меня, правда, вместо одного ребенка теперь внезапно два, но время найду. Лады?
– Два ребенка? – непонимающе переспросила Вера.
К подъезду подкатила желтая машина. Я открыл дверцу.
– Альбина же болеет. Ее дочку Фрося притащила к нам. Я думал, ты знаешь. – Снова захотелось коснуться ее, но я не стал. – Давай, на связи.
Когда такси остановилось напротив горящей вывески «Темная Персефона», я понял, что садиться за руль действительно было плохой идеей. За небольшой всплеск энергии быстро пришла расплата: я сидел в салоне и едва мог пошевелиться.
– Хороший клуб, брат? – спросил чернобровый водитель.
– Нормальный.
– А дэушки там только танцуют или и так тоже?
Я вздохнул. В «Персефоне» работало пятеро охранников – слишком много для средней заполняемости в пятьдесят человек. Но Александр четко дал понять: наша работа – не стенки подпирать, а внимательно следить, чтобы товарищи типа этого смотрели глазами и танцовщиц не лапали.
Особенно после истории с Альбиной.
– Только танцуют.
– Э-э-э… – разочарованно протянул водитель. – Значит, плохой клуб.
– Хуже некуда.
В клубе было непривычно тихо. Из главного зала лилась приглушенная музыка – наверное, повторяли «Танец Персефоны». После него всегда начинался аншлаг, и девочек разбирали по чилаутам, как спелые яблоки.
Я заглянул в «кладовку» – комнатку, где мы оставляли вещи. Никого. Видно, все в основном зале. Повесил куртку на крючок, пересчитал чашки на журнальном столике – около полуночи все закидывались кофе, чтобы потом без пауз до шести патрулировать зал и коридоры. Сегодня чашек было три. Значит, со мной и Смотрящим все на месте.
Я постоял в углу, уговаривая себя идти дальше. Надо показаться на глаза Александру. Работать надо, ешкин кот! Раз приехал, нечего жаться по углам. Но ноги были как свинцовые. Хотелось упасть на кожаный диван и хотя бы на пару часов перестать существовать. Надо будет сказать Мальвине, что ее таблетки ни хрена не работают…
Кинув последний взгляд на диван, я поплелся по длинному коридору в основной зал. Вместо разноцветных пятен прожекторов стены охватывал полумрак, единственной желтый луч замер на сцене. Я оглядел притихших зрителей, нашел глазами Александра в углу, коротко кивнул ему и только тогда посмотрел на сцену. Под потолком, повиснув на крюках, воткнутых прямо в кожу спины, неторопливо раскачивалась девушка. Руки ее были разведены в стороны, голова с копной длинных черных волос откинута назад, глаза закрыты. На тощем бледно-розовом теле не было даже трусов.
Твою мать. Это что за новомодная эротика?
Из динамиков лилась психоделическая музыка – все больше шепотки и поглаживания воздуха. Я снова окинул взглядом зал: никто и не думал ни к кому приставать. Пара мужчин в офисных костюмах молча встали и прошли к выходу, обдав меня облаком парфюма. До здорового уха донесся певучий голос Маши – по-местному Мелисандры:
– Господа, вы куда? Представление пришлось вам не по душе?
– Да ты издеваешься, красота? – возмущенно отозвался мужчина. – Сама видела эту рыбину на крючке?
– Это специально приглашенная модель…
– Модель – та, что по подиуму ходит! А не этот мясокомбинат!
Музыка под потолком задребезжала, ускорилась – цепи, на которых повисла девушка, пришли в движение, раскручивая ее. Я отстраненно подумал, что нужно подойти ближе, – подстраховать, если упадет, – но не сделал и шага. Вместо этого прислонился к стене и прикрыл глаза. Пережить ночь. Простоять до шести. Дома поспать, если удастся. А завтра к Мальвине. Или к Петровичу. За ядом.
– Привет, Антоша! – Рядом возникла намарафеченная Маша. Она была расстроена, даже кончики волос уныло съежились в глубоком декольте. – Я думала, ты сегодня не придешь.
– Угу.
– Тут все равно мало народу. А станет еще меньше, – обиженно пробормотала она, кинув испепеляющий взгляд на Смотрящего, – потому что некоторые лезут, куда не следует.
– Угу.
В отличие от Маши я знал, что Александр давно заведовал клубом, и сфер, куда ему лезть не следует, попросту нет. Он утверждал список сотрудников, распределял бюджет, формировал план по кварталам. Словом, делал все то же, что и предыдущий хозяин, внезапно скончавшийся от инфаркта полтора года назад.
– Это он ее привел. А девочек отпустил. Сказал, у них сегодня оплачиваемый отгул. – Маша мстительно поджала губы и кивнула в сторону парящей девушки. – Кого-то напоминает, да?
Я пригляделся. По тонким ногам модели ползли татуировки в виде длинных веточек, запястья опутывали тонкие лианы. Волосы были волнистые, длинные, иссиня-черные.
– Когда он уже успокоится… – пробормотала Маша и вдруг, придвинувшись ко мне почти вплотную, жарко зашептала в здоровое ухо: – Я слышала, когда Альбина ему отказала, он ее чуть не убил. Запер у себя дома и…
– Маш, – я убрал изо рта ее тонкие рыжие волосы, – это их дело.
– Но она же не просто так пропала! – затарахтела Маша, привстав на цыпочки. – Я слышала…
– Не верь всему, что слышишь.
Она подняла на меня ярко-фиолетовые глаза.
– Но я сама слышала – здесь, в гримерке. Он говорил ей, что, если она не понимает по-хорошему, он объяснит ей понятно. А потом она забеременела. Понимаешь?..
Я молчал, наблюдая, как девушку – теперь я ясно видел, что она похожа на Альбину, – раскачивало из стороны в сторону. Как маятник. Влево. Вправо. Влево… Фрося толком не объяснила, что произошло с новой Весной. Я только понял, что та родила, но после родов пошли осложнения. Хотя какие осложнения у Весны?.. Они же навроде богинь плодородия.
– Я думаю, она сбежала, – кивнув самой себе, заявила Маша. – И правильно сделала!
Перед нами решительно поднялся из-за стола мужик в красном свитере.
– Милорд, куда же вы? – Одернув платье, Маша сдула волосы со лба и, широко улыбнувшись, направилась к мужику. – Неужели шоу пришлось вам не по нраву?
Домой я приехал к семи. Открыл дверь, и по ушам тут же резанул детский визг. Из коридора на меня выкатился клубок пинающихся, визжащих, борющихся друг с другом детей. Одной, судя по золотому облаку волос, была моя дочь, другой – Танюша в розовой пижаме. Милана, тяжело отдуваясь, зажала в кулаке русый клок, второй рукой пытаясь дотянуться до головы мелкой. Та отпихивала ее и громко и обиженно ревела.
«Надо разнять их».
Мысль пришла и угасла. Я опустился на тумбу с обувью. Танюша пищала на ультразвуке, пиная Милану в бок. Сейчас проснется Фрося. Проснется и…
– Это что еще такое?!
Фрося стояла в дверях гостиной в майке и пижамных шортах. Она наградила меня взглядом, в котором ясно читалось «толку от тебя, как от гусеницы», и устремилась к мечущемуся клубку.
– Я же говорила: не трогай Таню! – Фрося схватила Милану за ухо и сильно оттянула. – Говорила? Иди в свою комнату. В угол!
– Ну мам! – захныкала Милана и жалобно посмотрела на меня. – Пап! Мне больно! Пап!
– Папа тебе не поможет, если вести себя не умеешь. А ты что разревелась? – Свободной рукой Фрося встряхнула зареванную Танюшу. – На месте твои косички.
Девочка продолжала заливаться слезами.
– Пап! – не унималась Милана, приподнявшись на цыпочках. Выкрученное ухо покраснело. Тонкий голосок доставал до самых печенок.
Я с трудом встал. Пора прекращать этот балаган.
– А ну цыц! Все. Фрося, руки.
Она открыла рот, уже готовая возмутиться, но я посмотрел ей в глаза, и ее пальцы разжались.
– Милана, мама сказала в угол.
– Ну пап…
– На пятнадцать минут. Время пошло. Я приду проверю.
Когда поникшая спина скрылась в детской, я подошел к маленькой круглолицей девочке. Опустился перед ней на корточки.
– Ты хочешь к маме?
Девочка отчаянно закивала.
– Скоро.
Синеглазая Танюша вдруг ткнулась мне в щеку мокрым носом. Ручки обхватили за шею. Я легонько похлопал ее по спине.
– Ну да, папа у нас хороший, а мама плохая! – бросила Фрося. – Вот и занимайся ими, если такой хороший!
Она откинула растрепанные со сна волосы и рванула на кухню.
Грязно-белая штукатурка на потолке была вся в трещинах. Во рту собралась горечь. Сколько я проспал? По ощущениям, не больше часа. Сначала говорил с Миланой. Потом успокаивал мелкую. Потом Фрося в очередной раз демонстративно хлопнула дверью, и я понял, что это все.
Все.
Рука свесилась с дивана, пошарила рядом. Дурень… Забыл поставить стакан. Ладно. Все равно надо вставать.
Я прислушался: в квартире в кои-то веки было тихо. Видимо, все ушли. Хоть что-то.
Одна трещина ползла от основания люстры до самого угла. Ощущение было такое, будто на мне лежит бетонная плита. Неужели таблетки от такого помогают? Где-то на диване завибрировал телефон. Я еле уговорил себя пошевелить рукой, чтобы взять его.
Вера, 11:25:
Как ты?
Антон, 11:25:
Привет. Норм. А ты?
Вера, 11:27:
Кажется, мне опять нужно к врачу.
Антон, 11:27:
Так и не ешь нормально?
Вера, 11:28:
Так есть ненормально. Человек не может выжить на одном рисе и бульонах.
Я прикрыл ладонью глаза, хотя солнца не было – шторы в гостиной всегда задернуты.
В голове зазвучал обиженный голос Миланы: «Пап, а когда она уедет домой? Пусть ее мама заберет. У нее же есть своя мама?»
«Конечно, есть. Ее мама скоро поправится, и Танюша вернется к ней. А пока не обижай ее, я тебя прошу».
«Она берет мои игрушки!»
«Я понимаю. Но ее игрушки остались дома. Представь, что у тебя бы не было игрушек. Совсем»
«Ну пап…»
«Все, Милана. Говори словами, если хочешь, чтобы тебя услышали. Волосы не драть, руки не распускать».
«Ну пап!»
«Все, я сказал».
Я открыл глаза и настрочил:
Подержи диету месяц. Потом выровняется.
Вера, 11:28:
Откуда ты знаешь?
Антон, 11:28:
У брата был гастрит. Он вечно на диете сидел.
Вера, 11:29:
Дело даже не в диете. Я просто не могу есть столько раз в день. Это нужно из дома не выходить.
Я отложил телефон. Не может она… Если даже у Зимней Девы проблемы со здоровьем и она чего-то не может, что взять с нас, простых смертных?
Увидеть бы сейчас Тоху десять лет назад, сказать ему: «Все равно ничего хорошего не будет, приятель. Ты куда-то карабкаешься, во что-то веришь – а толку? Ну, переберешься в Москву, встретишь там Катю – а она умрет через пару лет. Увезешь Ваню из пензенской дыры – для чего? Чтобы он воевал с тобой за каждый законченный класc, а в итоге чуть не помер от рук женщины, которую ты полюбишь?»
И ведь просто все это прекратить. На шкафу, в коробке лежит «макаров» с патронами. Даже целиться не надо – это в фильмах стреляют в висок, а для верности нужно в рот. Надо только встать…
Но минуты шли, потолок мерно покачивался над головой, а сил подняться не было. Мама всегда говорила: если муторно, страшно, надо зажмуриться, перетерпеть, и рано или поздно полегчает.
Потолок совсем накренился. Я закрыл глаза, задышал через нос. В какой-то момент мне почудилось, что кто-то осторожно опустился рядом на диван.
Забери меня. Забери, пожалуйста, я так давно хочу к тебе.
Снова тихонько завибрировал мобильник. Я взял его, пробежал по строчкам на экране.
Фрося, 11:33:
Мне звонили из садика. Милка опять подралась с девочкой из группы «Б».
Вера, 11:33:
У тебя точно все в порядке?
Потолок остановился. Дурнота улеглась. Я тупо смотрел в телефон, сам не замечая, что горечь с языка нырнула в горло, оттуда – в легкие и растворилась в груди.
Кто тебя, Тоха, отпустит с этой грешной земли. Вон, Милане надо объяснить, что девочкам нельзя дубасить друг друга. Веру научить есть по расписанию.
Я открыл Ватсап. «Создать новый чат». «Добавить пользователей». Ткнул на аватарку беловолосой красавицы, к которой мне путь навсегда заказан. «Выберите название чата». Название… Так. Название. Пусть будет «Еда».
Антон, 11:35:
Напиши сюда расписание для приемов пищи, которое тебе дал Петрович. Сколько раз в день и время. Будешь присылать плюсики, что поела.
Вера, 11:35:
Ты меня с Миланой не перепутал???
Антон, 11:35:
У нее нет телефона.
Я осторожно сел. Надо выкинуть эти таблетки в мусорное ведро.
Вера печатает…
Я прекрасно знал, что она печатает. Хорошо ее изучил. Но уговаривать долго сил не было. И писать. Я включил запись голосового.
– Вера… я знаю, что ты против… Что тебе не хочется. Ты уже двадцать… сколько-то лет Вера. Взрослая – никто не спорит. Но давай попробуем, чисто чтобы выработать привычку. Пару дней. Хуже не будет. Я же тебя вчера тоже… – я хотел сказать «послушался», но не стал. – Я тоже иногда делаю то, что ты мне советуешь. Друзья так и поступают. Прислушиваются друг к другу.
Отправить.
Вера молчала. Зато пришло еще одно сообщение от Фроси:
У Тани температура. Еду в садик, заберу их.
Я смахнул его.
Вера, 11:37:
Ты тоже будешь держать меня в курсе своего лечения, как друг?
Там нечего уже лечить…
Антон, 11:37:
Буду.
Вера, 11:38:
7.30 – завтрак; 12.00 – обед; 16.00 – полдник; 19.00 – ужин.
Вера, 11:38:
Мне каждый раз отчитываться?
Антон, 11:38:
Да.
Вера, 11:39:
А если я забуду?
Антон, 11:39:
То придет серенький волчок и оставит тебя без половины туловища.
Вера, 11:39:
О_О
Антон, 11:40:
Я буду напоминать.
Вера, 11:40:
А если ты забудешь?
Антон, 11:40:
Не забуду.
Вера, 11:41:
Когда ты в следующий раз идешь к врачу?
Как она изящно обошла слово «психиатр».
Антон, 11:41:
Попробую завтра.
Вера, 11:42:
А к кардиологу?
Антон, 11:43:
Скоро.
Вера, 11:43:
Жду.
Я поискал подходящий смайлик – экран на секунду заполнили моргающие, улыбающиеся и плачущие мордочки. Плюнул и напечатал:
Антон, 11:45
Окей.
И все-таки поднялся – пить хотелось нещадно.
На следующий день я сидел в знакомом стерильно-розовом кабинете. Мальвина смотрела на меня через стол без выражения, хотя я видел, что она недовольна.
– Как давно вы перестали принимать таблетки?
– Вчера.
– Почему вы это сделали?
В голосе не было даже намека на осуждение, но все равно было ощущение, что меня оставили после уроков и отчитывают.
Я положил ногу на ногу, сцепил руки на колене и заговорил так же нейтрально, как она:
– Потому что плюс ко всем побочкам мне показалось, что ко мне пришла покойная мама. И я всерьез думал о том, чтобы выстрелить себе в рот.
Мальвина сделала пометку в блокноте.
– Какие еще побочные эффекты вы наблюдали?
– Сухость во рту, жажду. Кошмары стали как фильмы, тревожность зашкаливает. Я дочку полчаса искал по квартире, хотя ее мама с утра отвела в детский сад.
– Мама отвела ее в детский сад… – повторила Мальвина. – Вы могли бы рассказать об отношениях с… – Пауза была очень короткой, но я уловил ее. – Мамой вашей дочери?
За окном стояла такая же неподвижная картинка, как в прошлый раз: холодное черное небо с диском полного месяца, вышки домов вдалеке и изрисованный граффити забор.
– Это относится к делу?
Мальвина дотронулась пальцами до браслета из черных матовых бусин.
– Антон, желание «выстрелить себе в рот» не рождается на ровном месте. Препараты, которые я вам выписала, должны были его купировать, но вместо этого почему-то усилили. Хорошо, что вы пришли сразу… В любом случае, даже когда медикаменты сработают, нам нужно будет разобраться, что привело вас в ту точку, где вы сейчас. Мне важно знать, что вас тревожит. Что сделало вашу жизнь такой. Разумеется, вы можете рассказывать мне только то, что считаете нужным…
– Какой? – я чуть подался вперед. С утра я тщательно побрился, и щеки непривычно холодило от воздуха. – Сделало мою жизнь какой?
– Невыносимой, – ровно ответила Мальвина, устремив на меня прямой взгляд. – Ваша жизнь по какой-то причине стала невыносимой. Наша задача – понять, что явилось этому причиной. И как с этим справиться.
– А таблетки?
– Я выпишу вам другие. Но без психотерапии лечение будет неполным.
Я молчал. Вчера Милана опять дубасила Таню. Я пообещал, что, если она не перестанет, ночью к ней придет женщина в красном платье с ледяными ладонями и заберет туда, где всегда холодно и лежит снег. Милана испугалась. А я подумал, что уже готов на все, лишь бы эта женщина пришла ко мне.
– Мать моей дочери зовут Ефросинья, – заговорил я. – Фрося. Мы живем вместе, потому что так проще. Когда двое на подхвате, легче управиться с ребенком.
– Значит, какое-то время вы были вместе?
– Никогда мы не были вместе. Она забеременела, родили ребенка. Все.
Мальвина больше ничего не записывала. Она отложила ручку и просто смотрела на меня, положив ладони на стол.
– Сколько лет вашей дочери?
– Скоро четыре.
– Как бы вы ее описали?
Я пожал плечами.
– Она моя дочь. Что еще сказать?
– Какая она?
Я задрал голову. Что ж такое: как ни приду – все время допросы.
– У меня сын, – вдруг призналась Мальвина, и лицо ее переменилось: в уголках глаз прибавилось морщин, выражение стало мягче. – Он уже взрослый, двадцать пять лет. Мне тоже сложно его описывать. Хотя, казалось бы, это часть моей профессии.
Это она меня так разговорить хочет? Ну-ну.
– Это ваш первый ребенок? – спросила Мальвина.
Я хотел сказать «да», но осекся.
– Первый не выжил.
Мальвина не пошевелилась – ладони так и лежали на столе. Только в темных глазах плеснуло сочувствие.
– Это очень больно.
Я промолчал.
– Мы можем продолжить, Антон? – негромко спросила Мальвина.
– Да.
– Вы всегда можете взять паузу, если не хотите или не можете о чем-то говорить.
– Продолжаем, – собственный голос показался чужим.
– Хорошо. Я могу спросить, где сейчас мать вашего первого ребенка?
– Она умерла.
Зрачки Мальвины чуть расширились, но больше она ничем не выдала удивления. Я избавил ее от необходимости задавать очередной вопрос:
– Ее сбил грузовик. Что еще вам рассказать? Родился, учился. Служил, воевал. Вернулся. Переехал в Москву. Забрал брата – мама тогда уже умерла. Встретил девушку. Дело шло к свадьбе.
Я выдохнул. Простой рассказ измотал, как будто я двигал мебель, а не изливал душу.
Мальвина внимательно за мной наблюдала.
– Как вы себя сейчас ощущаете?
Я сказал, как есть:
– Устал.
– Есть что-то, что вы бы хотели сделать?
Глубокий вдох. Полежать. В комнате с задернутыми шторами. Чтобы никто не вбегал с воплями. И чтобы пришла Вера. Выключила боль. И весь белый свет.
Может, она мне мстит?.. Я же тоже сделал ей больно. Я точно это знал – хотя она молчала. Просто ждала, когда я закончу. Кретин. Если бы я сдержался, может, она бы…
Плечо прострелило привычной острой болью. Я невольно дотронулся до него.
Мальвина оживилась.
– У вас болит плечо?
– Да… Давно. Не суть. Сейчас пройдет. Что вы спросили? Что я хотел бы сделать? Иногда я очень хочу отмотать назад. Не совершать некоторых поступков. Минуту…
Боль усилилась. Я не помнил, чтобы мне было так худо. Обычно плечо скорее ныло. Но так, чтобы приходилось пережидать приступ, дыша через нос, раньше не было.
– Вы сейчас о чем-то подумали? – Мальвина не отрывала от меня пристального взгляда.
– Да обо всем сразу. Бывает.
Она изучала меня через стол. Ну что, пытать, что ли, будет?.. Уже все вытащила, что можно.
– Если накрывает болевой синдром, его можно продышать, – с сочувствием произнесла Мальвина. – Нужно глубоко вдохнуть животом, – она провела ручкой невидимую линию снизу вверх, будто дирижерской палочкой, – и медленно выдохнуть на четыре счета. Сосредоточьтесь на чем-то, что видите. Можно на ощущениях. Например, на том, какой твердый и плоский пол под вашими ногами. На текстуре вашей одежды – как она прикасается к коже. Иногда люди носят на руке резинку, чтобы, если что, легко дергать ее и таким образом возвращать себя к реальности. Не тонуть в боли. Понимаете?
Я пытался сосредоточиться хоть на чем-то, но голова была пустая.
– Понимаю. Давайте на сегодня закончим, пожалуйста. Я правда устал.