Есть по расписанию оказалось задачкой со звездочкой. По утрам еще как-то получалось: я отрывала себя от подушки за полтора часа до первой пары, глотала таблетки, варила невкусную кашу, запивала ее горьким цикорием – псевдозаменой кофе – и ехала в институт. Там время исчезало, просачивалось сквозь страницы учебников и конспектов, и я неизменно обнаруживала себя после пар в курилке, настраивающей очередную рекламу очередному клиенту, с резью в желудке и подкатывающей к горлу тошнотой.
В теории я могла бы больше не работать: продать квартиру, которая теперь принадлежала мне, купить вместо нее маленькую однушку, а на оставшиеся деньги жить следующие лет пять. На практике я чувствовала, что не имею права распоряжаться ничем, что принадлежало Аскольду. Так что я запивала порцию таблеток безвкусным чаем, заедала такими же безвкусными рисовыми хлебцами и продолжала настраивать рекламу. Домой приезжала в сумерках и сразу шла на кухню: меняла Веле воду, досыпала корм в миску, ставила на плиту кастрюлю с рисом или гречкой, включала средний огонь. И принималась ходить взад и вперед, по пунктам разматывая клубок из событий, которые успела выучить наизусть.
Первое: сначала умер Аскольд. Точнее, кто-то убил его – иначе откуда порезы, которые было даже не заморозить?
Второе: он переписал на меня квартиру.
«Я отдал тебе свое».
Что, черт бы его побрал, это значит? Зачем писать это карандашиком на документе? Чтобы мне стало стыдно?
«Чтобы ты разобралась», – неизменно отвечал в пустой кухне его призрачный голос, и я сдавалась. Шла в кабинет, выдвигала ящики, перелистывала ежедневник с кучей непонятных записей мелким почерком – он писал на каждой строчке и в каждой клеточке. Что свое? Что он отдал мне? Квартиру? Удачу? Хомяка, в которого впихнул душу своей прабабки-ведьмы? Ладно, не прабабки. Аскольд как-то обмолвился, что перенял свое мастерство от деда.
Примерно через полчаса бесполезных поисков я вспоминала про рис – как раз к тому моменту, когда он превращался в склизкий несъедобный комок. В итоге я грызла пресные сухари из белого хлеба, запивала их теплой водой и ложилась спать. А наутро все повторялось.
Я сама понимала, что долго так не протяну. Но сил что-то менять не было. А еще, кажется, я снова злилась. На мироустройство, в котором бытие Девой не избавляло от земных проблем вроде гастрита. На Аскольда, который что-то нахимичил и не сказал мне. На себя – за то, что собралась вытащить его с того света, но остановилась на полпути.
Что бы он сказал на мою попытку не дать ему умереть окончательно?
«Благодарю»? Или «Это уже чересчур, Вера»?
«Ты выполнила свою часть сделки. Дай мне уйти».
Я вздохнула. Сидеть за необъятным столом было неудобно – в глубоком кресле Аскольда я чувствовала себя ребенком, который забрался на вышку и болтает ножками. Я и была здесь ребенком – среди этих колод, мешочков, нескольких тонких кинжалов с начертанными на рукоятке рунами, огарками церковных свечей и завернутыми в тряпицу иконами.
В заднем кармане джинсов затрезвонил будильник: пора было возвращаться на кухню. Я осторожно слезла с кресла, невольно уловив знакомый аромат – смесь специй, табака и чего-то сладко-цветочного. Задержалась на секунду, погладила потертый кожаный подлокотник.
Подожди немного. Я разберусь.
Рис на вкус был такой же отвратительный, как и на вид. С тем же успехом можно было жевать пенопласт. До безумия хотелось заказать сочный бургер с бифштексом и солеными огурчиками, но воспоминания о боли в желудке были еще слишком свежи. Я медленно жевала, бегая глазами по строчкам главы «Этические аспекты психологической практики». В абсолютной тишине кухни было слышно, как Веля устало перебирает лапками в колесике.
Неужели Аскольд и правда не оставил Маргарите других распоряжений, кроме как отдать мне документы на квартиру? Она же знала, что его надо кремировать. Может, и что-то про его врагов ей известно? Кто-то же исполосовал его…
Я вытащила телефон: пропущенный от клиента, пропущенные от незнакомых номеров, сообщение об успешно запущенной рекламе. Нашла в списке контактов Маргариту.
– Офис госпожи Пальмиры, меня зовут Маргарита, чем могу быть вам полезна? – приветливо сказал знакомый голос.
Я оторвала трубку от уха, проверяя, не ошиблась ли номером. Нет, все верно: «Маргарита, секретарь».
– Ой, извините, пожалуйста, Вера Александровна! – воскликнула Маргарита. – Перепутала телефоны.
Я отложила вилку и, прикрыв глаза, позволила себе подумать о горячем крепком кофе.
– Ничего. А что за госпожа Пальмира?
Маргарита молчала, видимо, подбирая слова.
– Вы работаете в том же офисе? – попробовала я снова.
– Да.
– Эта госпожа Пальмира там теперь вместо Аскольда?
Перед глазами встала картинка: в аккуратном, ухоженном кабинете хозяйничает загадочная Пальмира – тучная, грозная и непременно вся в черном.
– Ясновидящая, – аккуратно поправила Маргарита, хотя я ничего не говорила о магических способностях этой дамы. – Госпожа Пальмира – ясновидящая.
Я села прямее.
– А как давно она там?
– Почти неделю.
Неделю. А Аскольд умер – когда? Две недели назад? Я попыталась вспомнить, какой сегодня день, но не смогла. Среда? Нет, среда вроде была вчера.
Мне определенно надо с ней познакомиться.
– А записаться к этой ясновидящей на прием можно?
– Одну минуту, Вера Александровна. Вы не против, если я перезвоню вам со стационарного? – Голос Маргариты был по-рабочему сахарным.
– Конечно.
Я положила трубку и уставилась на экран. Кабинет Аскольда занят. Интересно, что он скажет, если вернется?
Когда. Когда вернется.
«Аскольд Рабочий» вызывает…
– Вера Александровна? – прощебетала трубка. Я прекрасно знала, что в жизни Маргарита так не разговаривала. И она знала, что я знаю. Но продолжала изображать безграничную радость: – Завтра в одиннадцать было бы удобно?
«Как раз вместо пары по анатомии ЦНС», – отстраненно подумала я.
– Вполне.
– Чудесно! Госпожа Пальмира будет вас ждать. Адрес помните?
– Да, Маргарита, – негромко ответила я, прислушиваясь к себе. Там, где обычно тлели крохи эмоций, сейчас зияла дыра.
– Тогда ждем вас завтра в одиннадцать часов, – тепло повторила трубка. – Всего доброго!
– И вам.
Встать я смогла только через добрых пятнадцать минут. Рис отправился в мусорку.
Внешне в приемной Аскольда ничего не изменилось: под потолком горела та же красная подсветка, у стены стояли удобные кожаные кресла и столики, в углу уютно булькала кофемашина.
Она даже не удосужилась что-то поменять.
По дороге я искала информацию о госпоже Пальмире, но, кроме пары упоминаний на черных форумах, которые мне как-то показал Аскольд, ничего не было. Да и те не добавили определенности: деревенская магия, порчи, привороты, работает с духами, берет недорого.
Если эта Пальмира берет недорого, то откуда у нее деньги, чтобы арендовать кабинет в центре Москвы?
– Вера Александровна! – Увидев меня, Маргарита расцвела. Она тоже не изменилась: та же красная помада, совершенно не подходящая грубоватым чертам, брючный костюм и рыбьи глаза, которые не улыбались, когда улыбался ярко накрашенный рот. – Добро пожаловать в офис госпожи Пальмиры. Хотите кофе? Чай?
Кофе тут наверняка еще тот, что заказывал Аскольд.
– Нет, спасибо. – Я достала кредитку. – Оплата картой?
Улыбка Маргариты стала шире.
– Для вас бесплатно. Госпожа Пальмира вас ожидает.
Я спрятала кредитку и направилась к двери. Кем бы ни была эта госпожа Пальмира, разговор нам предстоял долгий.
Я неслышно прикрыла за собой дверь. На первый взгляд тут всё осталось по-прежнему, только на широком столе царил бардак: вперемешку лежали заляпанные воском тряпицы, маленькие квадратные зеркала и камешки-руны. На серебряном подносе высилась красная крученая свеча.
А за столом сидела… ведьма из института, которая пыталась предупредить меня об опасности для Аскольда.
– Заходи, девонька, – благосклонно велела Пальмира. Голову ее украшала корона из толстых кос, в ушах покачивались крупные золотые кольца. – Я уж заждалась. Думала, подарка моего не оценила. Не понравился, что ли?
Я прислонилась спиной к двери.
– Какого подарка?
– А мужчина, который приходил к тебе. – Пальмира чиркнула спичкой, и перед ней вспыхнуло пламя свечи. – Ничего хорошего тебе от него бы не было.
– Мужчина? – Я чувствовала себя попугаем, который бездумно повторяет услышанное. Ночью что-то дважды меня будило, и весь цикорий мира не смог бы добавить мне бодрости и ясности ума.
– Ты не стой, проходи, – благодушно пригласила Пальмира, внимательно глядя на меня сквозь пляшущее пламя. – Тот мужчина, что был у тебя недавно. Сердечко у него, окаянного, остановилось.
Вопрос, который я собиралась задать минуту назад, растворился в воздухе.
– Так это вы его убили?!
Блестящие, густо накрашенные губы сложились в хищную усмешку.
– Ты хотела сказать «спасибо»? Всегда пожалуйста, милая.
– Как это… Как это возможно? Я же сама видела…
Я пыталась сказать, что видела, как умрет Станислав Беленький: в старости, опутанный проводами и трубками, в больничной палате. Разве можно изменить судьбу?
Пальмира откинулась на спинку шефского кресла Аскольда и принялась задумчиво перебирать карты, поглядывая на меня поверх пламени свечи.
– Что видела, то мхом поросло и сгинуло. – Неестественно длинные черные ногти постукивали по ветхому картону. – Моя воля поперек его встала. Я судьбу его переломила.
– Так бывает?
– Все бывает, милая.
– Зачем вы это сделали? – Я наконец отлепилась от двери и шагнула к ней. В голове раздался едкий внутренний голос, напоминающий голос Лестера: «А чем ты лучше? Разве не ты собиралась убить этого человека пару дней назад?»
Пальмира пожала крупными плечами.
– Говорю же, подарок. С такими, как ты, лучше дружить.
– Так это вы со мной подружиться пытались в институте?
Я судорожно соображала. Если она может убить человека на расстоянии, что ей помешало бы убить Аскольда? Но зачем предупреждать меня? Разве что отвести от себя подозрение…
Я подошла к столу и положила ладони на столешницу, позволяя воображаемому ледяному жгуту сжать мерно бьющееся сердце напротив.
– Вы знаете, кто убил Аскольда?
Я сосредоточилась на ее сердцебиении. Оно было удивительно спокойным, а сердце – здоровым, какое бывает только у детей или пышущих жизнью подростков.
– Кто убил Аскольда? – повторила я, глядя в черные глаза под длинными накладными ресницами.
– Ты, – не мигая ответила ведьма. – Ты его убила. Усыпила и забрала. Ты ведь и есть Смерть.
Пришлось вцепиться пальцами в стол, чтобы не отшатнуться.
– Но ты не хотела убивать его, – прищурившись, продолжила ведьма. Взгляд непроницаемых глаз только что дырку не просверлил у меня во лбу. – Кто-то другой был до тебя… Расскажи-ка мне, как он умер. – Пальмира снова взялась тасовать карты.
– А вы не в курсе? – я не сдержала насмешку.
– Ты мне скажи, что видела, – велела она. – И не нависай, девочка. Я про свою смерть все знаю. Рано мне.
– Аскольду тоже было рано.
Густые брови выгнулись. Пламя свечи взметнулось, лизнуло невидимую стену между мной и ведьмой. Из колоды словно сама собой вывалилась потертая карта. Пальмира молча подняла ее.
– Суд, – веско произнесла она. – Знаешь, что это значит?
– Нет.
– Расплата. Вмешательство высших сил. Страшный суд, Божий суд… Видишь. – Она положила передо мной потрепанную карту. Я на автомате отметила, что карта точно не принадлежала Аскольду – его колода была не такой ветхой. Края карты побелели от времени и прикосновений, изображение сохранилось только в центре: обнаженные люди тянули руки к златовласому ангелу, взирающему на них с небес. – Но это одновременно шанс освободиться от старого, переродиться… – Пальмира подняла на меня задумчивый взгляд. – Где он сейчас?
– Вы мне скажите.
Холод разлился под кожей. Я чувствовала, что еще немного, и запястья охватят стальные латы, а темно-зеленую кофту, которую я наугад выхватила из шкафа утром, вот-вот заменит теплый бархат. В кабинете стало так холодно, что я почти видела облачко пара, срывающееся с губ.
– Он там, куда мне нет доступа, – прикрыв глаза, произнесла Пальмира и зябко повела плечами. – Девонька, не трать силы напрасно. Коли убивать не собираешься, так и не пугай зря.
– Вы знали, что Аскольд умрет, – отчеканила я. – А когда это случилось, въехали в его кабинет.
Мелькнула мысль: может, спросить, знает ли она что-то о Девах и об Озере? Но рисковать я не могла. А если она и есть убийца? Станет тогда помогать мне?
– И? Чего добру пропадать? Тут сколько полезной информации. – Пальмира похлопала по ящику стола. – Про тебя, кстати, есть. Удивительно, что он все-таки уговорил тебя переехать… Видно, твоя боль перевесила, – не отрывая от меня взгляда-сканера, заключила ведьма.
Я открыла рот, чтобы сказать, что ее это не касается. Потом – что Дева не способна испытывать боль.
А потом у меня зазвонил телефон. На экране высветилось «Мама». После визита участкового я старалась не игнорировать ее звонки.
– Алло? – как можно более нейтрально ответила я, всем своим видом сообщая Пальмире, что мы не закончили.
– Вера, приезжай, пожалуйста, – без предисловий выпалила мама, и я различила слезы в ее голосе.
– Что случилось?
– Просто приезжай, хорошо, дочка?
– Сегодня? – спокойно спросила я, хотя внутри орала сирена погромче той, что была в машине скорой помощи.
– Сейчас.
– Ты можешь сказать, что случилось?
– Барсик… – мама не договорила.
Я выключила звонок и недобро уставилась на Пальмиру. Могла она навредить Науму? Или я схожу с ума?
– Что вы сделали с моим котом?
– Сдался мне твой кот, – добродушно пожала плечами Пальмира, качнув внушительным бюстом. – Приходи, когда остынешь, девонька, подскажу, что смогу. А ты, может, и сама подсобишь мне однажды…
– Могу убить вас бесплатно, – холодно отчеканила я.
И аккуратно прикрыла за собой дверь.
Что за манера плакать в трубку и не говорить толком, что случилось? А если бы у меня была целая душа? Я бы, наверное, уже поседела… Хотя волосы и так белые, Милана даже как-то спросила, почему я похожа на старушку. Интересно, когда я превращусь в настоящую старушку, волосы тоже будут смотреться как седые? Если я вообще доживу до старости.
От грохота вагона закладывало уши. Я считала станции до Марьино, отвлекая себя дурацкими размышлениями. Страх наполнял легкие, гонял кровь по телу, ускорял сердце. Мама сказала «Барсик» – то есть Наум. Что с ним могло случиться? Подвернул лапу? Прикинулся больным? У меня он частенько играл в «я бедный больной котик, мне так плохо… О, колбаска».
Сколько ему уже лет? Когда я въезжала в квартиру, организованную Лестером, хозяин просил «похоронить старого котика, когда придет время». Когда это было? Три года назад? Четыре?
Я все поняла, едва зайдя в квартиру. Воздух был влажный и спертый – видимо, давно не проветривали. В коридоре пахло старостью и горькими лекарствами. Здесь ждали Зимнюю Деву. И ждали давно.
Мама вцепилась в локти так, словно боялась рассыпаться.
– Где он? – спросила я, хотя стоило только немного прислушаться, чтобы различить: в глубине квартиры тихонько отстукивало маленькое уставшее сердечко.
– У тебя, – беспомощно отозвалась мама.
Скинув куртку, я быстро прошла в комнату, которую она до сих пор называла моей. На полу у кровати, раскидав лапы по расстеленной одноразовой пеленке, лежал Наум. Рыжая шерсть на брюхе свалялась, некогда пушистый хвост стал куцым, как веточка. Глаза были прикрыты, передняя лапа перемотана синим бинтом.
Я опустилась рядом с ним, боясь прикоснуться.
– Ну, ты чего, скряга? – тихонько позвала я.
Наум не отреагировал.
– Наум. – Я все-таки дотронулась до мягкой розовой подушечки.
В дверях показалась мама.
– Он уже два дня от еды отказывается. Тяжело смотреть, не могу. Ветеринар сказал, это все. Только усыплять…
– Что с ним?
– Старость, – просто ответила мама. – Почечная недостаточность, сердце. Нет, ты представляешь, Вера? Усыплять! Это же убить живое существо! Как я могу? Я же не монстр какой-то!
Лапка, которую я гладила, оставалась неподвижной.
– Ему больно?
– Сейчас нет. Видишь, какой он… Врач вколол сильное снотворное с обезболивающим, сказал, до завтра хватит, а потом придется самим. Я боюсь, Вера… Я же не умею делать уколы. Да и жалко мне Барсика. Но в ветклинику не навозишься – переноска тяжелая, я одна…
Я снова посмотрела на безучастного кота. До завтра действие лекарства закончится. И боль вернется.
Внутри медленно зрело решение, за которое прежняя Вера меня бы возненавидела.
– Сделаешь мне чай? – тихо спросила я, не отводя глаз от синего бинтика на лапке.
Мама встрепенулась.
– Конечно! Может, поужинаешь заодно? Я быстро приготовлю.
Ужин? Я поискала глазами часы. Там, где они висели раньше, теперь красовалась моя детская фотография: милая русоволосая девочка в фиолетовом платье принцессы.
– И вообще, можешь остаться на ночь, – убежденно продолжила мама. – Родительский дом, как-никак.
– Спасибо. Поеду домой.
Мама не уходила.
– Ты теперь одна живешь? – она даже не пыталась скрыть неодобрение.
– Да.
– И тебе не страшно?
Желудок прострелило знакомой болью. Да что ж такое… Я проглотила тихий вздох.
– Мне некого бояться.
Я подняла на маму глаза. Почему-то в этот момент хотелось, чтобы она увидела. Не приняла, так хотя бы увидела меня настоящую.
В комнате стало заметно холоднее. Мама отступила в коридор.
– Побудь с Барсиком, дочка. Я сделаю ужин.
Квартира, которую я звала домом, обступила меня укоризненным молчанием, словно знала, что я сделала. Даже Веля не перебирал лапками на кухне, и первым делом я бросилась к нему. Но хомячок просто спал, зарывшись блестящим черным носом в деревянную стружку. Его крошечное сердце билось, исправно качая кровь по телу.
А сердце Наума остановилось навсегда.
Он только один раз открыл глаза, но, кажется, не узнал меня. Я без конца повторяла, что он замечательный, самый лучший в мире кот, гладила вяло поднимающуюся грудку и неподвижные лапы, обещала много горячей пиццы, с которой можно безнаказанно красть колбасу. И покой.
В какой-то момент грудка перестала вздыматься, и вместо безучастного сердцебиения в комнате воцарилась тишина. Я думала, меня вышвырнет к Озеру, но ничего не произошло. Видно, души животных оно не принимало.
Я залила кипятком пакетик черного чая. Где-то под грудной клеткой разливалась горючая смесь из боли и вины, приправленная слабостью. Я проглотила таблетки и отхлебнула кипяток.
Как же паршиво.
Перед глазами одно за другим всплывали воспоминания: вот Наум прохаживается по линолеуму, распушив огненно-рыжий хвост; вот запрыгивает на столешницу, оказываясь почти перед носом у незрячего Лестера, а потом демонстративно поворачивается к нему задом, как бы говоря: «Меня совершенно не интересует, что у тебя в тарелке, человек». Следующая картинка – как он кидается под ноги окровавленной Хельге и больше всего я боюсь, что та его убьет…
Слезы жглись где-то в горле, но никак не выходили наружу. Тяжестью оседали под ребрами, стягивая душу невидимой пленкой. Я несколько раз глубоко вдохнула животом, потом подышала на счет, но это не помогло. Провела рукой по лицу, прогоняя воспоминания, но они словно отпечатались с внутренней стороны век – и кто-то безжалостной рукой крутил фильм дальше.
Вот Наум важно приближается ко мне, вынырнув из недр маминой квартиры – я подхватываю его на руки, не веря, что он живой и невредимый. Кот недовольно кряхтит, до последнего делая вид, что не узнает меня, а потом быстро лижет нос шершавым языком. Вот переворачивается на спину, милостиво подставляя мохнатое брюхо. Я перебираю пальцами спутанную шерсть, не забывая о важном правиле: погладить можно только один раз. На второй прилетит лапой.
Последнее воспоминание застало меня в спальне Аскольда. Я нащупала на стене выключатель – зажегся приглушенный верхний свет. Тишина тут была такая густая, что я слышала, как бьется собственное сердце.
Теплый сухой воздух до сих пор хранил запах ладана и пряного парфюма. Я ступала босыми ногами по паркету, представляя, что совсем рядом раздаются другие шаги – осторожные и вечно шаркающие из-за кожаной подошвы тапочек. Открыла шкаф: пиджаки в одной стороне, рубашки в другой. Все темное: черное, бордовое или серое. Единственный светлый костюм Аскольд надел в день свадьбы Юли и Лёши – и вот чем это закончилось.
Я провела рукой по плотной ткани. Что он сказал бы сейчас?.. Наверняка решил бы, что что-то случилось. Спросил бы, нужна ли мне помощь.
Заплакать не получалось. Я ни разу не плакала с того дня, как Спартак выстрелил в меня и душа расщепилась. Я опустилась прямо на дно шкафа. Вещи Аскольда как будто обнимали меня: рукава рубашек гладили по спине, полы пиджаков – по голове. Я вдруг отчетливо осознала, что сижу одна в пустой квартире и сделала то, что сделала бы та девочка из детской в фиолетовом платье, с грустными глазами с фотографии.
– Лестер, – тихо позвала я, ни на секунду не веря, что он откликнется.
«Что?» – прозвучал в голове недовольный голос, как будто его разбудили. Хотя я никогда не видела, чтобы Лестер спал.
– Ты… – я запнулась.
Попросить его побыть со мной? Лестер вроде присматривает сейчас за детьми Альбины. Пусть даже такой – странный, едкий, с двойным дном, – он им нужен. В детстве мне становилось легче от мысли, что он просто есть.
Я уперлась лбом в колени. Если бы можно было просто заплакать…
«Что, Вера?» – устало повторил Лестер.
– Почему ты больше не зовешь меня «моя радость»?
«Потому что ты выросла».
Я почувствовала, как надо мной всколыхнулся воздух, но Лестер не появился.
«А почему, позволь поинтересоваться, ты сидишь в шкафу?»
– Потому что мне плохо.
Дуновение воздуха переместилось вперед, и передо мной соткался изящный аристократический силуэт. Лестер стоял весь из себя идеальный – высокий и тонкий, в голубом камзоле и с роскошной белой шевелюрой. В тусклом свете поблескивали серебряные пуговицы.
– Я доживу до того дня, когда ты наконец-то будешь звать на помощь кого-то еще, кроме меня? – в его голосе не было даже привычной издевки.
– Кого? – мрачно спросила я.
Лестер закатил глаза.
– Сама догадаешься или тебе подсказать?
– Аскольд сейчас, знаешь ли, несколько занят.
Лестер издал звук, отдаленно напоминающий стон.
– Merda[1]…
– Что?
– Подумай своей головушкой. Хотя бы сделай вид, что ты взрослая.
– Что, по-твоему, значит «взрослая»? – Я хотела возмутиться, но получилось какое-то бессильное мяуканье. – По-моему, это значит самой решать свои проблемы!
Лестер нетерпеливо взмахнул полами камзола.
– Или говорить словами через рот, чего ты хочешь. Научиться просить о помощи, когда она тебе нужна.
– Я же тебя поэтому и…
Но он уже исчез.
Я со вздохом вернулась на кухню. «Сделай вид, что ты взрослая». Только это я и делаю: изображаю взрослую, самостоятельную и независимую. А на деле…
«Говорить словами через рот».
Что б он понимал!
На столе лежал сдохший айфон. Я выудила из горы упаковок с таблетками и пачек с хлебцами зарядку и подключила телефон. Белый айфон был тем самым, что Аскольд купил мне, когда Спартак украл предыдущий. Я с год хранила его в тумбочке и распаковала совсем недавно.
Дождавшись, пока телефон загрузится, я открыла Ватсап. Щелкнула по профилю в самом низу чатов. На фото была опушка леса, снятая откуда-то с вышки.
«Антон был в сети сегодня в 13:20»
Вера, 21:00
Привет.
Напротив его имени появился значок online.
Антон, 21:00
Привет.
Антон, 21:01
Как твое здоровье?
Я перевернула телефон экраном вниз. Это плохая идея. Да и чем он может помочь? Не вернет же Наума. Лучше лечь спать. Утро вечера мудренее.
Вера, 21:03
Живая.
Антон, 21:04
Таблетки помогают?
Вера, 21:04:
Помогают, когда я не забываю их пить. А тебе?
Антон, 21:05
Пока не очень.
Я не знала, что еще написать. Он наверняка укладывает Милану спать. Зачем ему еще кто-то со своими проблемами… Захотелось выбросить телефон в мусорку.
Антон, 21:08
У тебя все нормально?
Палец замер над буквой «д». Я прикусила нижнюю губу.
Конечно, у меня все нормально. Я живая. Желудок почти не беспокоит – особенно после обезболивающих, которые дал Петрович. Таблетки медленно, но помогают. Никто не пытается упечь меня в тюрьму. Из института пока не выгоняют.
А животные умирают от старости. Как и люди.
«Научиться просить о помощи, когда она тебе нужна».
Обычно я набирала сообщения за секунды, но это печатала с минуту – одним пальцем, с трудом попадая по буквам.
Вера, 21:11
У меня сегодня умер кот.
Антон, 21:11
Мне очень жаль, Вера.
Мне тоже очень жаль. Я прижала ладонь к груди, туда, где теплились остатки измученной души, и в двадцать пятый раз за сегодня глубоко-глубоко вздохнула.
Не помогло.
Антон молчал минуты две, а я проклинала Лестера и свою привычку до сих пор слушать его советы. Не надо было писать. Теперь кажется, что я жалуюсь.
Какая же ты задница, Лестер. Задница и негодяй.
Вера, 21:14
Ты можешь приехать?
Вера, 1 год назад
– Это невозможно.
Я отложила желтый сборник подготовки к ЕГЭ по математике. Русский язык, история, обществознание, литература – с ними я бы еще кое-как справилась. Но для психфака требовались математика и биология, и это была катастрофа.
– Что невозможно? – Аскольд поднял глаза от планшета.
Видно, никто сегодня не записался на прием, потому что он был дома. И, как обычно по утрам, пил кофе под ленивое чтение новостей.
Я только покачала головой.
– Ничего. Забей.
Но Аскольд уже заинтересовался. В глазах мелькнуло знакомое выражение. В последний раз я его видела, когда он задался вопросом, сможет ли заставить зацвести все кактусы разом.
– Ты готовишься к экзаменам? – уточнил Аскольд. – Еще же три месяца.
– Вот именно: всего три месяца! – парировала я. – А училась я в школе шесть лет назад. Это невозможно.
Аскольд осторожно придвинул к себе сборник и, раскрыв наугад, погрузился в изучение.
– Я и в школе-то плавала в математике. А теперь вообще ничего не понимаю. На биологии я под партой книги читала… Так что не стоит даже ввязываться. Тем более один раз я уже попыталась. И чем это закончилось?
– У тебя случилась паническая атака, – спокойно ответил Аскольд. И, отодвинув сборник задач, добавил: – Это не очень сложно.
– Тебе, может, и не сложно, – буркнула я. – А я не осилю.
Тема была исчерпана. Настроение стало цвета крепкого кофе в чашке, вернулись мысли о том, что я так никем и не стану. А бытие Зимней Девой пока за профессию не считается.
Подув на кофе, я залпом выпила полчашки.
– Репетитор по математике, – прочел Аскольд, глядя в планшет. – Онлайн и выезд, метро Академическая. Готовит детей и взрослых. Любой уровень.
Я мрачно на него уставилась. Расслабленный и до ужаса спокойный, Аскольд продолжал просматривать анкеты репетиторов.
– А биология?
– Биология – это даже интересно, – неожиданно улыбнулся он. – Я бы и сам почитал. Или послушал. Наверняка есть какие-то фильмы.
Ну да. Фильмы меня к ЕГЭ и подготовят.
– Это не поможет, – убито констатировала я.
Аскольд молчал, поглаживая бородку. Потом начал вбивать в планшете «егэ результаты купить».
– Ты серьезно?!
– А почему нет? – невозмутимо спросил он.
– Даже если ты меня с ног до головы разукрасишь рунами и снабдишь купленными ответами, ничего не получится. Знания либо есть, либо нет. А если нет, то в институте делать будет нечего. Психология мне не светит.
Признавать это было горько. Идея поступить на психфак, которую он подкинул пару месяцев назад, позволила мне пережить зиму. Голосов в этот раз было столько, что я всерьез подумывала насовсем переселиться к Ледяному Озеру – там они хотя бы замолкали. Как только зима закончилась и голоса поутихли, я узнала, какие экзамены нужны для поступления на психологию, купила сборники для подготовки… и скоро поняла, что все зря.
Я закрыла «Типовые тестовые задания 2014», подводя черту под своей глупой мечтой.
– Ты не обязана никуда поступать, – осторожно произнес Аскольд.
– Угу.
– И работать тебе…
– Только не начинай, пожалуйста.
Аскольд снова задумчиво потер свою бородку.
– Справедливости ради… Если я, как ты выразилась, разукрашу тебя рунами с головы до ног, то вероятность сдать хотя бы на проходной балл возрастет примерно в пять раз. Но можно сделать и еще кое-что. Ты же гуманитарий?
На следующий день я не верила своим глазам: на сайте факультета висело объявление, что в этом году перечень вступительных экзаменов изменился. Вместо математики и биологии принимают историю и обществознание.
От шока я даже забыла постучаться, прежде чем зайти в кабинет черного мага.
– Как ты это сделал? – спросила я без всяких предисловий.
Аскольд поднял голову от тетради, в которой что-то писал.
– Что сделал?
Я кивнула на открытый ноутбук, который прихватила с собой.
– Они изменили перечень экзаменов!
– Чудесно, – пробормотал Аскольд, возвращаясь к тетради. – Теперь, полагаю, шансы на поступление возросли?
– Да… Да! – Я почувствовала, что нужно сказать еще что-то, и добавила: – Большое спасибо.
По его тонким губам пробежала улыбка.
– Пожалуйста.
Я уже обернулась, чтобы уйти, но Аскольд окликнул меня:
– Вера?
– Да?
– Хочу, чтобы ты знала: пока ты на моей стороне, нет ничего, чего бы ты не получила. – На мгновение наши глаза встретились, и я снова утонула в черной бездне. – Я бы хотел, чтобы вот это… – он достал из ящика черную бархатную коробочку, – служило тебе материальным напоминанием.
В таких же обычно дарят кольца… Нет. Мы так не договаривались!
– Аскольд…
– Открой, – преспокойно сказал он.
Я подошла к столу и, продолжая одной рукой на весу удерживать ноутбук, другой открыла коробочку. Так и есть. Кольцо. Золотое, с крупным бриллиантом.
– Это то, что я думаю? – медленно спросила я, размышляя, как помягче сказать ему, что я ни за что, никогда…
– Это бриллиант из праха человека, который в тебя стрелял, – сообщил Аскольд абсолютно бесстрастно. – В знак нашей дружбы.
Он снова улыбнулся, не размыкая губ. И в этой улыбке угрозы было столько же, сколько предвкушения.