— Земля! Мы приплыли!

После этих слов моё сердце рвётся из груди. Наконец-то! Я стала ближе к месту, где живёт Карлос, и теперь я уверена, что найду его!

Через пять дней после Гваделупы, которую мы увидели первой, порт Гаваны гостеприимно открывает нам свои объятия.

Куба встречает меня обилием красок и незнакомых запахов.

Я даже не думала, что море бывает настолько ярким, а женщины — весёлыми. Причал полон местных девушек. Они одеты очень откровенно, а их юбки слишком коротки для приличных сеньорит. Краснея, понимаю, что это за женщины.

— Они предлагают себя… вот так… не стесняясь… посреди бела дня…

— В порт Кубы приходит много кораблей. Матросы, истосковавшиеся по женской ласке, могут сразу же утолить своё желание, — спокойно поясняет дон Густаво, будто мы беседуем о погоде.

Он говорит так просто, словно это обыденность, но я готова провалиться под землю от стыда, глядя на вульгарно накрашенных женщин. Их смех звенит, словно стеклянные бусы, и кажется мне чем-то чуждым, почти опасным.

Воздух в порту пропитан смолой и морской солью. Это вдруг кажется мне ароматом новой жизни, но гниющие на солнце водоросли неожиданно резко бьют в нос и вызывают отвращение.

Однако сильнее всего пахнет табаком.

Местные женщины держат в руках сигары и с улыбкой рассматривают нас, сходящих на берег по трапу. Я же с не меньшим любопытством во все глаза смотрю на них. Белые и очень странные головные уборы напоминают мне облака на фоне синего неба.

Дон Густаво идёт впереди, уверенно, будто каждый камень здесь ему знаком. За ним иду я с Лео на руках. Малыш нескольких дней от роду крепко спит, не замечая шума портовых рабочих и огромные корабли.

— Не бойся, милый, — тихо шепчу я, наклоняясь к нему. — Мы теперь дома.

С замиранием сердца смотрю на ребёнка, так похожего на Карлоса, и не могу сделать вдох, ведь несмотря на мои слова, дома у меня больше нет. Он был там, где Карлос, а теперь вместо него жара, чужие лица и запах моря, который не стирает воспоминания.

* * *

Инхенио «Санта-Роза» встречает нас не музыкой, а тяжёлым, густым гулом: скрип деревянных жерновов, вопли надсмотрщиков, мелодичный шелест тростника. Дорога к усадьбе проходит через бесконечные ряды посадок — зелёные стебли выше человеческого роста, и в них прячется целый мир: стрекот насекомых, шёпот ветра, чьи-то тихие голоса.

Когда мы, наконец, добираемся до хозяйской усадьбы, я замираю. Она не такая, как испанские дворцы с их холодными мраморными полами и строгими галереями. Здесь всё будто дышит — стены выбелены, но покрыты тонкой сеткой трещин, черепица потемнела от дождей, а вокруг — буйство гибискусов, бугенвиллий и лиан, которые карабкаются по решёткам, словно норовят сбежать.

На крыльце нас встречает управляющий дона Густаво де Лос Велеса — человек, которому в отсутствие маркиза, все подчиняются. Высокий, худощавый, с лицом, изрезанным морщинами от солнца и ветра. В его взгляде нет ни мягкости, ни жестокости — только расчёт и привычка к власти.

— Добро пожаловать в «Санта-Розу», сеньора Клариса. — Дон Густаво жестом предлагает мне войти. — Надеюсь, здесь вы найдёте умиротворение.

Я киваю, стараясь не выдать дрожи в коленях. Покой — это не то, что мне нужно. Я хочу найти Карлоса. Но пока я должна выжить и позаботиться о Лео.

* * *

Дочери маркиза появляются не сразу. Сначала я слышу их голоса — звонкие, быстрые, как птичьи трели. Потом вижу: две девочки, совсем ещё юные, но уже с разными характерами. Мануэле семь, в ней столько энергии, что кажется, будто она светится изнутри. Её чёрные косы туго заплетены, но выбившиеся локоны вьются вокруг лица, придавая ей озорной вид. Розе — девять. Она держится чуть позади, серьёзная, с внимательными глазами, которые замечают каждую мелочь.

Вечером мы сидим в прохладной гостиной, где пахнет воском и ванилью. Маркиз объясняет мне распорядок дня в доме, обязанности, к которым я должна привыкнуть. Девочки сидят напротив — Мануэла ёрзает на стуле, то и дело поглядывая на приоткрытую дверь, будто мечтает выскользнуть в сад. Роза положила руки на коленях, сидит ровно, но в её взгляде столько любопытства, что я невольно улыбаюсь.

Внезапно младшая дочь маркиза устраивает свою проделку. Она тихонько достаёт из кармана крошечную ящерицу, которую, видимо, поймала в саду и ставит её на край стола, рядом с серебряным подносом. Рептилия с глазами-пуговицами замирает, потом делает резкий рывок и исчезает под скатертью.

Роза, взвизгнув, подтягивает ноги, будто боится, что ящерица окажется у неё на платье.

Маркиз замолкает на полуслове и медленно переводит взгляд на Мануэлу.

— Зачем ты это сделала? — голос его звучит тихо, и Мануэла понимает — отец сердится. Она опускает глаза, но уголки губ всё равно подрагивают, будто девочка едва сдерживает смех.

— Я хотела показать… Какая ящерица быстрая… Я не думала, что она убежит.

— Ты же знаешь — папа не любит беспорядок. — Роза смотрит на сестру с упрёком.

— Но она же не сломала ничего. — Мануэла, недоумевая, пожимает плечами.

Тишина становится неловкой. Маркиз хмурится, и я вижу, как он подбирает слова, чтобы не быть слишком строгим, но и не оставить проступок без внимания.

— Это не беспорядок, — говорит он наконец. — а неуважение к правилам в доме. Ты должна понимать последствия.

Мануэла опускает голову, и на секунду в ней исчезает озорство — остаётся только маленькая девочка, которой стыдно.

— Простите, папа, — бормочет она.

И тогда я делаю шаг вперёд. Я не хочу спорить с маркизом, но вижу, как дрожат у Мануэлы пальцы, и понимаю: наказание сейчас не научит её, а только заставит бояться.

— Дон Густаво, — тихо говорю я. — Думаю, достаточно будет, если Мануэла поможет садовнику сегодня после обеда — пусть узнает, откуда берутся эти ящерицы, где живут. Тогда она поймёт, что с ними нельзя обращаться как с игрушками.

Все смотрят на меня: маркиз — с лёгким удивлением, Роза — с интересом, Мануэла — исподлобья, будто не верит, что кто-то за неё вступился.