Анна ехала домой и впервые за последние двое суток молилась.

Не словами. Не так, как молятся в храме или перед иконой. Она просто сидела на заднем сиденье такси, сжимала телефон в руке и повторяла про себя одно:

Только бы живы. Только бы дома. Только бы успеть.

Рядом с ней сидела Лина.

Елена Викторовна настояла, чтобы Лину осмотрели врачи, но та отказалась ехать в больницу, пока не увидит Тимура. Сафонова спорила, полиция требовала объяснений, опека задавала вопросы, Марк пытался говорить с Машей, а Вера Павловна смотрела на всех так, будто уже составляла новый план.

В итоге всё решилось не законом, не доводами и не документами.

Маша тихо сказала:

— Я поеду туда, где Тимур.

И никто не нашелся, что возразить сразу.

Лину посадили в такси рядом с Анной. Сафонова поехала следом на своей машине с Машей — так было безопаснее и “юридически чище”, как сказала адвокат. Марк хотел ехать за ними, но Анна посмотрела на него так, что он остался у банка рядом с полицией.

— Я должен увидеть детей, — сказал он.

— Сегодня ты должен впервые не делать того, что хочешь, — ответила она.

И ушла.

Теперь Лина сидела рядом, прижав руку к боку. На ее губе запеклась кровь, лицо было серым. Но глаза — живые, горящие, страшные.

— Он цел? — спросила она уже в третий раз.

— Тимур? Да. Соня сказала, он дома.

— Она точно сказала?

— Да.

— А Вера…

— Вера Павловна ушла.

Лина закрыла глаза, но не успокоилась. Ее пальцы сжимали край сиденья так крепко, что побелели костяшки.

Анна смотрела на нее краем глаза.

Вот она. Женщина, из-за которой вчера рухнула ее жизнь.

Нет.

Не из-за нее.

Анна заставила себя исправить мысль.

Жизнь рухнула не из-за Лины. Лина только открыла дверь в комнату, где всё давно горело.

Они молчали почти всю дорогу. Между ними лежали годы, о которых Анна не знала, ребенок, которого Лина родила от ее мужа, девочка, которую у Лины украли, и боль, которую невозможно разделить честно.

На светофоре Лина вдруг сказала:

— Я не хотела, чтобы он узнал так.

Анна не сразу поняла.

— Тимур?

— Да. Про Машу. Про меня. Про всё. Я думала… — она усмехнулась, и от этой усмешки стало больно. — Я всё время думала, что будет момент. Правильный момент. Когда я смогу посадить его рядом, взять за руку и сказать: “У тебя была сестра. Я думала, что потеряла ее. Но я ошиблась.” Глупо, да?

Анна смотрела в окно.

— Нет.

— Глупо, — повторила Лина. — Правильных моментов не бывает. Есть только правда, которая врывается, когда ты слишком долго держишь дверь.

Анна медленно повернулась к ней.

Фраза могла принадлежать и ей.

Лина будто поняла это и опустила глаза.

— Вы имеете право меня ненавидеть.

— Вы уже говорили.

— И все равно.

— Сейчас я не знаю, что чувствую.

— Это лучше, чем ненависть?

Анна подумала.

— Не всегда.

Такси свернуло к дому. У подъезда стояли люди: соседки, мужчина в спортивной куртке, пожилая женщина с телефоном у уха. На лавочке сидела мать Анны, закрыв лицо руками. Рядом с ней стоял полицейский — тот самый молодой, с места аварии. Видимо, соседи действительно вызвали наряд.

Анна выскочила из машины прежде, чем водитель успел остановиться полностью.

— Где дети?!

Молодой полицейский повернулся:

— В квартире. Живы. Испуганы. Ваша дочь сняла видео. Мы ждем вас.

Анна не дослушала. Побежала в подъезд.

Лина за ней.

Подниматься на лифте было невыносимо, но Анна заставила себя. На шестом этаже двери открылись, и она увидела коридор: соседи у своих дверей, второй полицейский у стены, открытая дверь квартиры.

И Соня.

Дочь стояла на пороге, бледная, в слишком большой толстовке, с мокрыми волосами и телефоном в руке. Увидев мать, она не выдержала — лицо смялось, губы задрожали.

— Мам…

Анна обняла ее так крепко, что Соня хрипло выдохнула.

— Ты цела? Ты цела?

— Да.

— Лев?

— В комнате.

— Тимур?

Соня посмотрела за плечо Анны.

На Лину.

И впервые за всё время в ее взгляде не было ненависти. Только понимание, что сейчас она должна сказать матери мальчика главное.

— Он тоже цел, — сказала Соня. — Очень испугался, но цел.

Лина прикрыла рот ладонью.

— Где он?

Соня отступила в сторону.

Анна вошла первой.

В квартире пахло валерьянкой, мокрой одеждой и чужими духами — резкий, дорогой запах Веры Павловны все еще висел в коридоре, будто она оставила после себя невидимую подпись.

Лев сидел на диване в гостиной. Рядом с ним — Тимур. Два мальчика, два сына одного мужчины, сидели плечом к плечу, укрытые одним пледом. У Льва под глазом была красная полоска — не удар, скорее след от слез и рукава. Тимур держал в руках телефон Лины так крепко, будто это был спасательный круг.

Они оба подняли головы одновременно.

— Мам! — крикнул Лев.

Он бросился к Анне.

Она опустилась на колени и поймала его, прижала к себе, задыхаясь от облегчения.

— Левушка, мой хороший, мой мальчик…

— Она пришла, — захлебывался он. — Бабушка Вера пришла и сказала, что ты занята чужими детьми, а я должен ехать с ней, потому что папе плохо, а Тимур должен…

— Тихо, тихо. Всё. Я здесь.

Она целовала его волосы, лоб, виски. Проверяла руками, как тогда у дороги: цел, рядом, жив.

Но взгляд ее был уже на Тимуре.

Мальчик не встал.

Он смотрел мимо Анны.

На Лину.

Лина стояла в дверях гостиной и не двигалась.

Тимур медленно поднялся.

Телефон выпал из его рук на диван.

— Мама?

В этом слове было столько недоверия, что Анна закрыла глаза.

Лина сделала шаг.

— Тимурка.

Он бросился к ней.

Не как ребенок, который просто соскучился. А как человек, который возвращается к единственному берегу после того, как уже начал тонуть.