Чай оказался слишком сладким.

Анна насыпала сахар машинально — одну ложку себе, две Льву, потом почему-то две Тимуру, хотя не знала, как он пьет. Маша сказала, что пьет без сахара, но держала чашку обеими руками так осторожно, словно ей впервые разрешили иметь что-то свое.

Лина сидела за кухонным столом, укутанная в плед. Сафонова все-таки настояла, чтобы врач приехал на дом, и теперь Лина ждала, с трудом сохраняя прямую спину. Рана в боку, как выяснилось, была не ножевой, как сначала испугалась Анна, а глубокой царапиной от металла после аварии. Но синяки на запястьях были не от машины.

Их все заметили.

Никто не спросил при детях.

Соня сидела у окна с ноутбуком. Она уже отправила видео адвокату, Кате, Анне на почту, себе на облако и еще, как выразилась, “в одно место, о котором никто не знает, кроме меня и здравого смысла”. Анна не стала уточнять. За последние сутки ее дочь научилась вещам, которым не должна была учиться в четырнадцать лет.

Лев и Тимур устроились на ковре в гостиной. Не играли. Просто сидели рядом, перебирая детали конструктора. Иногда Лев что-то объяснял, Тимур кивал. Маша сидела на диване и смотрела на них с тем выражением, с каким люди смотрят на жизнь, в которую их позвали, но еще не выдали правил.

Лина не отрывала от нее глаз.

Маша это чувствовала. Иногда напрягалась. Иногда, наоборот, будто тянулась к этому взгляду, как к теплу, которого боялась.

Анна наблюдала за ними и думала, что материнство, оказывается, не возвращается одним объятием. Его нельзя просто включить после девяти лет лжи. Мать и дочь сидели в одной комнате, но между ними стояли чужие дома, чужие люди, чужие правила, чужое “тебя бросили”.

Нужно будет время.

Если им его дадут.

Телефон Лины лежал на столе.

Сафонова велела не трогать его лишний раз, но теперь, после появления Маши, после конверта из ячейки и визита Веры Павловны, адвокат сама сказала:

— Нужно понять, есть ли там срочные сведения. Особенно записи. Лина, вы помните, что именно сохраняли?

Лина посмотрела на телефон так, будто это была не вещь, а коробка с ядом.

— Не всё. Я… я много записывала. После того письма с фотографией Маши. Я боялась, что мне не поверят.

— Правильно боялись, — сухо сказала Сафонова. — Сейчас это может помочь.

— Там есть голосовые.

Анна подняла глаза.

— Чьи?

Лина облизнула пересохшие губы.

— Веры Павловны. Марка. Врача. Моего разговора с Кирой. И… мои. Для Тимура. На случай, если я не успею.

Тимур, сидевший в гостиной, резко повернулся.

Он услышал.

Конечно, услышал.

Дети в этом доме теперь слышали все, даже когда взрослые говорили тихо.

— Для меня? — спросил он.

Лина побледнела.

— Тимурка…

Он встал и подошел к кухне.

— Ты записала для меня?

— Да.

— Почему не сказала?

Лина закрыла глаза.

— Потому что надеялась, что не понадобится.

— А сейчас понадобится?

Вопрос был как маленький нож.

Лина протянула руку, но Тимур не подошел.

Анна это заметила. И Лина тоже.

— Я не знаю, — сказала Лина. — Но ты имеешь право услышать. Только не всё сразу. Там есть взрослые вещи.

Тимур усмехнулся.

— Взрослые вещи всегда про детей.

Соня подняла голову от ноутбука.

— Вот это надо на обложку нашей семейной катастрофы.

Анна посмотрела на нее строго, но без прежней силы.

Соня виновато опустила глаза.

Сафонова взяла телефон, подключила к зарядке, открыла папку с аудиозаписями. Файлов было много. Названия Лина писала коротко:

“ВП кухня февраль” “Марк про Машу” “Клиника голос врача” “Кира если пропаду” “Тимуру 1” “Тимуру 2 не слушать при Марке”

Тимур увидел последнее название и стал белым.

— Не слушать при Марке? — прошептал он.

Лина закрыла лицо руками.

Анна встала между ним и столом, не заслоняя, а скорее смягчая расстояние.

— Тимур, мы не будем включать это без твоего согласия.

— Это для меня.

— Да.

— Тогда включайте.

— Ты уверен?

— Нет, — сказал он. — Но включайте.

Лина подняла голову.

— Сначала я хочу сказать тебе сама.

— Ты опять скажешь мягко.

— Потому что я твоя мама.

— А запись не будет мягкой?

— Запись была сделана, когда я очень боялась.

Тимур посмотрел на телефон.

— Я тоже боюсь.

В гостиной стало тихо. Даже Лев перестал шевелить деталями.

Сафонова вмешалась:

— Можно сделать так. Сначала взрослые прослушают записи, которые касаются угроз и Маши. При детях — только то, что Лина считает нужным и что Тимур готов услышать. Но записи для Тимура — его право. Не сейчас, если слишком тяжело. Но не уничтожать и не прятать.

Тимур нахмурился.

— Вы полезная?

Сафонова на секунду растерялась, потом поняла, что он повторяет Машин вопрос.

— Стараюсь.

— Тогда скажите, если я не послушаю сейчас, это не значит, что они опять решат без меня?

— Не значит, — сказала она. — Это будет твое решение отложить.

Он думал долго.

Потом кивнул.

— Тогда сначала про Машу.

Маша, услышав свое имя, напряглась.

Лина тихо спросила:

— Маш, ты хочешь выйти?

Девочка посмотрела на нее.

— Это про меня?

— Да.

— Тогда я останусь.

Лина сжала губы.

— Там может быть больно.

Маша пожала плечами.

— Мне уже было.

Лина будто получила удар.

Анна не выдержала и отвернулась.

Сафонова включила запись “ВП кухня февраль”.

Сначала был шорох. Звук чашки о стол. Далекий шум мультика — наверное, Тимур в комнате.

Потом голос Веры Павловны.

Тот же. Холодный, ровный, уверенный.

— Лина, вы снова начинаете разговор, который давно закрыт.

Голос Лины на записи был ниже, чем сейчас. Усталый, но твердый.