Я всех умней, но это незаметно.

Наталья Резник.

- Лёха, я подыскал нам судно! Отличная фелюга! Лёгкая, ходкая и простая в управлении! Пойдём, пусть твои элементали заключение дадут!

Я уныло вытер пот. Жарко. Нет, какое там «жарко»? Пекло! Идти никуда не хотелось. Хотелось сидеть вот так, в портовой таверне, за грязным столом, откинувшись на спинку скамейки, вытянув ноги, и потягивать отвратительное, кислое вино. А ещё хотелось, чтобы в этой чёртовой дыре изобрели, наконец, хотя бы, чёртов вентилятор!

Я бросил монетку на стол и встал. От Клауса не отвязаться. По опыту знаю. Этот парень одним своим простодушием до белого каления доведёт.

Возле причала полегчало. Пахнуло свежестью и непередаваемым запахом моря. Привязанные к пирсу, покачивались два десятка утлых судёнышек.

- Эти? – удивился я.

- Не «эти», а «эта», – поправил меня Клаус, указывая на одно из них.

- Мелковатая, какая-то…

- Как раз для четырёх человек!

- Ты уверен, что нам хватит места?

- Пошли, сам поглядишь.

- Хм, вблизи она выглядит больше! – заметил я.

- Это ты ещё на палубу не сошёл!

- И всё равно, как-то хлипко…

- Это тебе элементали сказали? – встревожился Клаус.

- Нет, элементалей я ещё не вызывал. А почему парус такой… обрезанный сверху?

- Почему «обрезанный»? Обычный косой трапецивидный парус… Триселем называется, если что.

- А почему вон та рейка к мачте неровно прибита?

- Рейка?! Прибита?! Лёха, ты о чём?

- Ну, вот эта, к которой парус примотан?

Клаус молча хлопнул себя ладонью по лбу и демонстративно закатил глаза.

- Лёха! – сказал он трагическим шёпотом, – Ты вправду, в морском деле, абсолютный профан? Или только притворяешься?

- Видишь ли… парусники я видел только в филь… в смысле, только на картинках.

- И ты собрался в настоящий, серьёзный морской поход?! Лёха, ты не забыл, что из нас четверых, только мы двое – мужчины? Это значит, что мы будем командой парусника, а наши девушки – пассажирами. Конечно, я не собирался удаляться от берега за горизонт. Так, каботажное плавание. Но, это всё равно, не детская игра. Это по-серьёзному. Тем более, когда нам придётся всё же удалиться достаточно далеко, чтобы достичь омута Кала.

- Ну… я надеялся, что нам помогут мои элементали. Типа, воздушный будет надувать паруса, водяной проложит курс…

- А ты будешь греть пузо на палубе и швырять за борт шкурки от бананов?

- Если честно, то – да!

- Так вот – нет! Нам с тобой, как ни крути, придётся и вахты стоять, и с парусами управляться, и вообще, обеспечивать безопасность плавания. Например, чтобы парусом никого за борт не смахнуло. А для этого нужно уметь эти самые паруса ставить, и понимать, хотя бы самые элементарные, морские команды. Вот, ты понимаешь, к примеру, что такое «взять рифы»?

- Э-э-э… что такое «рифы», я понимаю…

- Уже хорошо.

- Это такие скалы, которые из-под воды торчат. А что такое «взять рифы»… может, это когда корабль через эти скалы перескакивает? На гребне волны, например?

Бедняга Клаус схватился за сердце.

- Лёха! – завопил он, – Рифы – это такие полоски плотной парусины, пришитые прямо к мякоти паруса. В них пробиты дырочки, обитые металлом, для крепости. Это называется люверсы. В эти люверсы продеты коротенькие штерты… ну, для простоты скажем, плоские верёвочки. Их так и называют, риф-штерты. Были бы у нас прямые паруса, риф-штерты назывались бы риф-сезнями. Ну, не суть. Когда нужно срочно уменьшить площадь паруса, эти риф-штерты быстро обвязывают вокруг рангоута и…

- Вокруг чего?

- Вокруг рангоута. Рангоут, это все устройства на корабле, которые служат для подьёма, поддержания и растягивания парусов. Рангоут, это мачты, стеньги, реи, гафели, гики… даже бушприт, и тот относится к рангоуту. Так вот, если риф-штерты быстро обвязать вокруг рангоута, площадь свободной парусины в парусе уменьшится. Это и называется «взять рифы».

- А зачем уменьшать площадь паруса?

- Например, если нужно замедлить ход судна. Или ветер посвежел… для сухопутных перевожу: если ветер усилился, и возникает опасность, что он сломает мачту и сорвёт паруса, или попросту заставит корабль клюнуть носом в воду, самый простой способ свернуть часть паруса – это взять рифы.

- Понятно. Взяли рифы – скорость уменьшилась!

- Не всегда! Нет, Лёха, не всегда! Иногда скорость увеличивается!

- Как? Почему? Ведь площадь паруса уменьшится?

- Видишь ли, при усилении ветра, корпус судна приобретает дополнительный крен. Ну, как бы скользит по волнам, касаясь воды большей своей поверхностью. И, получается, об эту воду себя тормозит. А, если взять рифы, корабль чуточку выпрямится. И скорость вполне может увеличиться.

- Господи, сложно-то как! А ты ещё говорил про какой-то грифель?

- Грифель? А! Гафель! Это рангоутное дерево, которое служит для растягивания по ним верхних шкаторин косых четырёхугольных парусов. Вот таких, как у нас.

- Шкаторин?! Клаус, у меня уже мозги в морской канат заплетаются!

- Расплетём! Шкаторина – это просто один из краёв паруса. Для крепости его усиливают: подворачивают парусину и вставляют внутрь тоненький тросик – булинь. И прошивают А переднюю шкаторину усиливают ещё и ликтросом. Вот и всё.

- О, боже! Хоть это просто и понятно!

- Конечно! Пустяки! Вот, у нас парус имеет четыре стороны, значит и шкаторин четыре. Верхняя шкаторина, как раз и крепится к гафелю. А передняя шкаторина, это та, которая проходит между фаловым и галсовыми углами.

- М-м-м!!! – я почувствовал, что теряю сознение.

- Ладно, – смилостивился Клаус, – Если мы выберем судно по душе, я тебе все названия на нём расскажу, объясню, как и что делать нужно, чтобы не перевернуться без причины, и потренеруемся как следует. А про другие морские термины я, так и быть, говорить не буду. К чему тебе знать, например, про прямые паруса, если у нас будут косые?

- А какие лучше?

- Смотря для чего! Так ты собираешься вызывать элементалей?

Элементалей долго звать не пришлось. Хотя, они всегда были такие… прыткие. Водяной тут же с упоением нырнул за борт, воздушный взвился наверх. Паруса фелюги, хотя и тщательно свёрнутые, затрепетали от предвкушения.

- Ну, и?.. – спросил я минут через десять.

- Надёжно! – выдал заключение водяной, – Стремительно и надёжно! Осадка низкая, но судно устойчивое. Если воздушный не будет сачковать и отлынивать, узлов семь-десять на этой посудине выжать можно. Гарантирую!

- Отлично! – согласился с ним воздушный, – Хорошая аэродинамика, паруса прекрасно держат ветер, если корабль крепкий, то я ему километров пятнадцать, а то и двадцать в час, обеспечу! А не какие-то семь-десять узлов!

- Ха! – хлопнул себя по бокам водяной, – Да, это же одно и то же! Только ты меряешь километрами в час, а морской узел – это морская миля в час. А морская миля, это чуть меньше двух километров!

- Если быть точным, то морская миля составляет одну целую восемьсот пятьдесят две тысячных километра! – внёс свою учёную лепту Мозгляк.

- И здесь не как у людей! – не выдержал я, – Ладно, кто ещё?

- Дерево судна хорошее, – прогудел огненный, – выдержанное, проконопаченное на совесть. Если как следует пыхнуть, то в момент… хм! я хотел сказать, и олифой отлично пропитано. Качественное судно!

- Земляной?

- А что я? – понурился земляной, – Я в этом ни уха, ни рыла…

- Как? – я сделал вид, что удивился. На самом деле, мне не хотелость, чтобы земляной чувствовал себя обделённым, – Как это? У тебя самая важная оценка! Нет, две оценки! Во-первых, оценить размеры кладовой. Нам на этом судне ещё жить да жить! А во-вторых, оцени, насколько легко эту фелюгу будет на сушу вытаскивать? Не тяжела?

- Момент! – расцвёл земляной и исчез. Появился и впрямь, моментально, – Порядок! Не сказать, что хоромы, но продуктов можно набить достаточно. И ещё для всяких вещей место останется. А вытаскивать на сушу… да я сам её вытащу! Как пушинку!

- Договорились, – серьёзно кивнул я и повернулся к Клаусу, – Элементали одобряют!

- Я так и думал, – кивнул парень, – но, хотелось убедиться. Теперь самое сложное: покупка. Фелюга продаётся, это мне сказали, но надо убедить продавца, что она стоит немного меньше, чем кусок золота такого же размера.

- А где продавец?

- На берегу, в портовой таверне ждёт. Только в другой, не в той, в которой ты был.

- Угу. Ну, пошли. Неприятные дела нужно делать сразу, чтобы потом наслаждаться приятными делами. Например, зубрить эту вашу морскую тарабарщину!

Уже сойдя по трапу с фелюги на пристань, я оглянулся.

- Красивое название! – заметил я, – «Эолина»! А что это означает?

- Ну-у… вроде бы, у древних богов был бог ветра – Эол.

- Да-да, у нас, помнится, тоже был такой.

- А у него была дочь, Эолина. И, вроде как, её имя означает «Летящая по волнам».

- Поэтично! Погоди-ка! Мне кажется, или раньше у фелюги другое название было? Точно-точно, краска возле букв отличается от краски на борту. К чему бы это?

Клаус внимательно присмотрелся.

- Похоже, ты прав, – негоромко заметил он, – А означать это может… что угодно это может означать! Купил новый хозяин фелюгу и переименовал. Не понравилось ему старое название! Или, может, старым названием было имя жены. А потом застал её с любовником, и всё: развод и девичья фамилия! И фелюгу переименовать, чтобы никаких напоминаний об изменнице!

Клаус вздохнул и грусно добавил:

- Но, конечно, всего вернее, что фелюгу захватили пираты, и потом выгодно продали её какому-то жулику. А жулик на всякий случай решил переименовать судно. Мало ли!

- Получается, этот наш продавец, с большой вероятностью, тот самый жулик?

- Получается так.

- Я учту при нашей беседе, – сказал я хмуро.

Продавец оказался необычайно пухлым, низеньким, улыбчивым, гладко выбритым, с густыми бровями, сросшимися на переносице. Больше всего он напоминал пуховую подушку в тюрбане, на которой кто-то нарисовал лицо.

- О! – просиял продавец, едва завидя нас на порге таверны, – Какое счастье видеть таких блестящих господ! Никакая халва не доставит столько удовольствия, сколько доставило мне удовольствие лицезреть вас!

Усталые, пропотевшие «блестящие господа» молча сели напротив, а продавец продолжал разливаться соловьём. Я внимательно слушал, примериваясь к манере вести беседу, а Клаус молча хмурился. Но, видя, что я молчу, тоже не сказал не слова. Речь продавца длилась без малого двадцать минут и сводилась к очень простой вещи. Он, продавец, самый недостойный из недостойных, который не заслужил даже такого простого счастья, как видеть хотя бы наши следы на песке, а не то, что нас, каждый из который является образцом добродетели и благородства, нижайше и смиреннейше мечтал бы услужить нам всем своим имуществом, слугами, семейством и самой жизнью. Да, это была бы его самая заветная мечта! Увы! Злая судьба и тяжёлый рок, обременившие еге самого, его семью, его слуг и его имущество непомерными долгами, не позволяют ему это сделать. Ибо, в таком случае, долги несчастного Хасан-бея, ничтожнейшего из ничтожных, по закону лягут на плечи высокородных господ, чья слава раскинулась над всей Империей, подобно крыльям орла, и простирается от земли до самого неба. Ах, как хотелось бы бедному Хасан-бею, подобного червяку, копошащемуся в нечистотах, сделать такую малость, как подарить нам эту фелюгу, совершенно бесплатно, в знак величайшего своего почтения к господам, чьи достоинства затмевают само Солнце. Лишь тяжкие оковы долгов, повисшие тяжкими гирями на руках и ногах злосчастного бедняка, мешают ему выполнить его мечту. Но, он не в силах торговаться с господами, которые могут осчастливить любого из смертных, если на них падёт лишь тень благороднейших из благородных. Он готов уступить фелюгу по самой ничтожной цене, пусть даже себе в убыток. Пусть это будут какие-нибудь смешные шесть тысяч золотых.

Напоминаю, это очень краткое, конспективное изложение речи продавца. Вообще-то он излагал всё гораздо напыщеннее и многословней.

У Клауса отпала челюсть. Шесть тысяч! За эту сумму можно купить галеон! А, может, и не один. Я воспользовался тем, что парень не может выдавить из себя ни слова, и начал говорить. Я говорил около тридцати пяти минут.

Суть моего выступления сводилась к тому, что мы, два безвестных путника, гонимые ветрами судьбы, подобно перекати-полю, ещё за тысячи миль от этого места услышали о неизречённой мудрости величайшего из мудрецов современности, несравненного Хасан-бея, и не могли не прибыть в этот город, с единственной целью, взглянуть хоть краешком глаза на благороднейшего из благородных, чья доблесть расцветает подобно пальме, осеняя всё вокруг своей живительной тенью и принося в этот жестокий мир плоды просвещения. Та невероятная благосклонность судьбы, позволившая нам не только лицезреть, но и слышать величайшего из великих, мудрейшего из мудрых, щедрейшего из щедрых, может объясняться только тем, что облако счастья, окутывающее жемчужину бытия под именем Хасан-бея, невольно касается своими краями и всех, окружающих живое воплощение мужества, щедрости и благородства.

Закончил я в том смысле, что если бы у меня не было отца, то как я мечтал бы, чтобы известнейший из известных, чья благородная слава распространилась повсеместно, величайший Хасан-бей был бы моим… о, нет! не отцом, я не настолько дерзок, чтобы мечтать об этом, но хотя бы дядюшкой! Пусть даже двоюродным.

Вы заметили? Я не стал обсуждать цену яхты. Продавец, со слащавой улыбочкой терпеливо ожидающий конца моих излияний, удивлённо моргнул и уставился на меня в ожидании продолжения. Я ласково улыбался в ответ и молчал, глядя ему прямо в глаза.

Не дождавшись, Хасан-бей снова завёл свою шарманку. На этот раз его речь была гораздо короче. Минут пять не более. В энергичных выражениях он рассказал с каким невыразимым наслаждением он слушал речь благородного господина, которая достойна быть высечена на скрижалях в назидание потомству, и как душа его, подобно губке, впитала в себя каждую букву из сказанного мудрейшим мной, чтобы потом рассказывать об этом чарующем событии своим детям, детям детей и всему будущему потомству. И, правильно ли понял он, ничтожный муравей, вынужденный каждую крошку добычи тащить в свой муравейник, что благороднейший и щедрейший из всех живущих, согласен с назначенной ценой за фелюгу?

Я приятно улыбнулся самой широкой из улыбок и начал ответную речь. Я отметил, что слушать мудрые речи благословенного небесами Хасан-бея, это что вдыхать аромат розы, посреди бесплодной пустыни, что каждое слово его подобно изумруду чистейшей воды, вправленному в оправу красноречия, что даже находиться рядом с таким великим человеком, как Хасан-бей, это то же, что приникнуть к живительному источнику… И, чем дальше я разливался соловьём, тем более хмурился Хасан-бей. Похоже, он не привык, что пришельцы из чужих стран могут трепать языками так же, как местные говоруны. Но, больше всего его мучила неизвестность насчёт цены на фелюгу. По логике, если мне нужна фелюга, я должен торговаться. А я не торгуюсь! Значит?.. Что это значит, бедный Хасан-бей никак не мог уразуметь.

- Что же касается назначенной цены, – небрежно бросил я после двадцати минут говорильни, – то мы с моим другом Клаусом оценили тонкий, искромётный юмор величайшего из шутников, Хасан-бея! Каждый раз, когда нам нужно будет повеселить наших друзей, мы будем рассказывать им эту историю. Пусть смеются на здоровье! Цена фелюги, которую мы готовы уплатить, и эта цена окончательная, составит… составит…

Я возвёл глаза к потолку, исподволь наблюдая, как встрепенулся и оживился Хасан-бей. Торговля всё-таки началась!

- Да, – сказал я, словно наконец-то решил для себя сложный вопрос, – Да, мы с другом готовы уплатить тебе самую щедрую цену, которую не предложил бы никто другой. Мы готовы уплатить… сто пятьдесят золотых!

- Грабят! – слабо пискнул продавец.

- Облагодетельствуют! – поправил я и придвинулся к нему ближе, – Говори, мерзавец, чью фелюгу ты собрался нам продать?!

Переход от возвышенного «мудрейший» и «благороднейший» к «мерзавцу» оказался для бедняги шоком.

- Свою! Свою фелюгу! – заорал он.

- Откуда она у тебя? – продолжал я нагнетать обстановку, не давая продавцу времени опомниться.

- Она ещё моему отцу принадлежала! – заверещал Хасан-бей, словно подстреленный заяц, – А до него, ещё отцу моего отца!

- Ага! – воскликнул я, – Так ты пытался нам всучить столь древнюю рухлядь?!

- Её ремонтировали! – тут же нашёлся продавец, – Недавно! Буквально, на днях!

- Что там «ремонтировали»? – презрительно скривился я, – Заменили дверь в каюту, и назвали это словом «ремонтировали»?

- Там всё ремонтировали! – Хасан-бей глядел честными глазами, – Капитально! До последнего гвоздика!

- Ага! – заорал я снова, прямо в лицо опешившего продавца, – Хотел нам продать фелюгу, у которой ещё мореходные качества не опробованы?! Мерзавец! Негодяй!

Если вы не поняли, я поясню. Я вышиб продавца с его привычного поля. И он растерялся. Всю жизнь он вёл свои дела, вот так, неспешно, используя словоблудие. Пока язык говорит привычные пышные витийства, мозг раздумывает над существом вопросов и ответов. И со мной он начал так же. И я ему так же ответил. Почти так же. И, как только он успокоился, ощутив себя в привычной ему среде, я его шокировал. И принялся наращивать темп. А он к такому оказался не готов. Мысли, только что плавающие в полудрёме, не успевали сосредоточиться. И от этого ему становилось только хуже.

- А-а-а… М-м-м… – пытался лихорадочно придумать выход Хасан-бей.

- Как называлась фелюга раньше?! – рявкнул я.

- Миран… то есть, она всегда называлась «Эолиной»! – спохватился продавец.

- Значит, «Миранда»? – не обратил я внимания на его жалкую попытку выкрутиться из щекотливой ситуации, – Ну что ж! Наведём нужные справки, и если окажется, что ты приобрёл фелюгу у пиратов – горе тебе! В подземной тюрьме местного эмира тебя ждут незабываемые дни и ночи! Знаешь, кто это?

Я показал пальцем на Клауса, который тоже казался ошеломлённым.

- Это спаситель императора! Его доверенное лицо! Первый из первых лиц Империи! И, если он шепнёт хоть слово эмиру… Говори, подлец, где взял фелюгу?!..

Похоже, я упустил темп. Хасан-бей опомнился. На побледневшее лицо продавца начали возвращаться краски. Губы уже готовы были опять сложиться в сладкую улыбочку. Ну, понятно, жизненный опыт и всё такое… А куда он, гад, смотрит, куда-то мимо нас?

Я оглянулся. Из неприметной двери, которую я было принял за дверь в кладовку при таверне, неторопливо выходили люди. Здоровенные такие. Прямо, богатыри. И у каждого на поясе тяжёлый, изогнутый меч.

- Уважаемый! – я ухмыльнулся в лицо Хасан-бея, – Прежде чем ты скажешь хотя бы слово, взгляни в окно!

Наверное, в моём голосе была такая твёрдость, что уверенность продавца поколебалась. Хасан бей повернул голову и глянул в окно. Там было на что посмотреть!

По земле вились воздушные завихрения – молодец, воздушный! – поднимая песок с поверхности и закручивая его спиралями. Постепенно, песчинки слипались между собой в сложную структуру – молодец, земляной! – образуя песчаного великана. Хасан-бей, выглянув в окно, как раз увидел колени этого песчаного монстра. А тот всё рос и рос, от ступней ног к голове, покрывая своей тенью всю таверну. Вот и уродливая голова сформировалась, где-то под самыми небесами. Маленькие, злые глаза песчаного гиганта зажглись красным – молодец, огненный! – и изо рта у него вырвались сгустки пламени. А потом песчаный великан гулко заворчал и сделал несколько шагов в сторону. И при каждом шаге – ещё раз, молодец, земляной! – таверна ощутимо вздрагивала. Великан легко, играючись, вырвал из земли самую высокую пальму и принялся очищать её от листьев. А потом пригнулся и глянул в окно.

Бледный Хасан-бей отпрянул от окна и вжался в угол. По его лицу катились крупные капли пота. А я порадовался, что не зря я тренирую своих ребят! Стараясь, чтобы тренировки были как можно разнообразнее. Вот и пригодилось!

- Значит, глупостей не будет, – сделал я вывод. Продавец закивал головой часто-часто, я даже испугался, что он себе что-нибудь в шее повредит, – Тогда говори! Чья фелюга? Где взял? И учти: каждое слово я проверю! Каждое!

Ну, что сказать? Хасан-бей, что называется, «поплыл», и признался во всём. Но, мы были не правы. Пираты оказались не при чём. Всё проще.

Не каждый раз рыболову выпадает рыбацкое счастье. Порой удача поворачивается к бедолаге не той стороной. И, бывает, что долго стоит к нему задом. А, когда удачи нет, рыболов нищает. Нет, даже когда есть удача, далеко не всякий умудряется разбогатеть. Но, когда удачи нет, тогда приходится очень-очень худо. В прошлый сезон рыбак Фарид, владелец фелюги «Миранда», еле-еле свёл концы с концами. В межсезонье, когда рыба в неведомые края на нерест уходит, прямо скажем, бедовать пришлось. По хорошему, ему бы и сети прикупить, и фелюге хороший ремонт дать. Только денег не было, от слова «совсем». Пришлось старые сети обрывками залатать, да надеяться на новый сезон.

Но, не вышло. Не повернулась удача лицом. А, когда заболела жена, тогда понял Фарид, что пришла беда. Два дня ходил он чернее тучи, два дня выходил в море, всё ещё надеясь, что подвернётся счастливый случай. А, на третий день, когда жене стало хуже, пошёл и бухнулся в ноги старшине рыболовов, почтенному Абдулле. Покряхтел старшина, да и предложил выход. Наверное, единственный из возможных. Мол, продай-ка ты свою фелюгу, получишь хорошие деньги. И на врача знающего хватит, и на лекарства. И с долгами расплатишься. И какие-то деньги в семье останутся. Понятное дело, какая рыбалка без судна? Ну, значит, не судьба! А судьба, выходит, наняться матросом на какой-нибудь большой корабль. Дело морское Фарид в тонкостях знает, авось не оплошает и на большом корабле. Походит по морю года два-три, домой вернётся, а там видно будет. Может, и забренчат в кошеле монеты. Выкупить фелюгу, понятно, не получится, а вот новую сделать, может и хватит. Что он, Фарид, безрукий, что ли? А рыбаки помогут. Пока в море ходить будет, за детьми приглядят, а вернётся, и в постройке нового судна посодействуют. Всё одно, в межсезонье рыбаки без дела сидят. А он, Абдулла, поможет найти хорошего покупателя на фелюгу. Да, вот, хоть почтеннейший Хасан-бей! Денег у него, говорят, павлины не клюют!

Как в тумане, согласился Фарид. И не обманул его Абдулла. Хорошие деньги дал Хасан-бей. Очень хорошие! Целых семьдесят золотых монет отсыпал! Пять из них, в первый же день, как корова языком! Долги раздал, врача нанял, детям подарки купил. Ещё пять отложил на ведение хозяйства. И жене показал, в какой горшок он их под чечевичные зёрна спрятал. А остальное золото закопал Фарид в тайном месте. С твёрдой надеждой, что, когда он вернётся, очень ему эти денежки пригодятся для постройки новой «Миранды». И стал ждать проходящего большого корабля. Там всегда в матросах нехватка.

А Хасан-бей нанял умелых плотников и из задрипанной рыбацкой фелюги сделал игрушку. И всего-то за тридцать золотых. Итого, получается, вложил сто золотых. А получить надеялся не менее тысячи. Ну, восемьсот золотых, минимум. Итого: один к восьми! Хорошая прибыль, разве нет? Почему не рассказал всё сразу, а врал что фелюга издавна ему принадлежит? Ну, господа, как вы не понимаете? Дело торговое! Кому охота покупать для прогулок бывшую рыбацкую фелюгу? Которая вся рыбой провоняла? Почему для прогулок? Господа! Вы на себя со стороны посмотрите! Ну, не рыбаки вы! Не рыбаки! И не пираты. А, значит, кто? Правильно, путешественники. Но, если бы вы хотели через море путешествовать, вы бы большой корабль наняли. А если хотите фелюгу, значит будете путешествовать вдоль берега. А это – прогулка!

Мы с Клаусом переглянулись. Эх, Велль бы сюда! Она бы на слух определила, врёт нам почтеннейший Хасан-бей, или нет. Вроде не врёт, но проверить не мешало бы.

- Хорошо, – сухо сказал я, – Значит, решаем так: фелюгу ты, почтеннейший, продашь нам за сто пятьдесят золотых. Как я и сказал раньше. Пятьдесят процентов чистого дохода с каждого вложенного золотого – это тоже хороший доход. И учти, если ты нам не продашь, мы купим в другом месте. Но тебе это будет не выгодно. Когда ещё появится следующий покупатель? А фелюга твоя стоит на пристани. Ты за её простой деньги платишь. Сейчас тебе от неё – сплошной убыток. И ещё: если ты откажешься продавать, мы с другом можем очень обидеться на то, как ты нам своими аскерами угрожал. Лучше бы тебе, почтеннейший, и не знать, как плохо бывает тем, на кого благородный Клаус ши Денжер обиделся! От всей души – не рекомендую!

Бумаги по продаже фелюги мы подписали в тот же день. Пока почтеннейший Хасан-бей не отошёл от шока при виде песочного человечка.