Прошёл день, а чародей не возвращался. Прошёл второй. Третий. Травница уж и не знала, что подумать. Неужто та незнакомка сильнее сильного чародея оказалась? Быть не может! Зачем ей тогда бедная Ягань со своими травками? Но, если нет, то где же чародей?

Волшебник явился через неделю. Насупленный, злой, неприветливый. Глянешь на такого и мурашки по спине бегут непроизвольно.

- Сядь! – не сказал, а лязгнул.

Травница не села, а упала на лавку.

- Не будет к тебе больше та тварь подколодная приходить! – гаркнул чародей, – Во веки вечные! Только знай, женщина, что злое дело ты содеяла! И за то поплатишься!

Выяснилось, что чародей этот вроде бы присматривал за порядком в королевстве. А, может, и не только в одном этом. И заметил он череду странных смертей. Только никак понять не мог, кто же это так хитро людей травит, что и не догадаться попервоначалу. А теперь, стало быть, узнал. Выведал. Нашёл первопричину. И решил травницу одновременно и наградить отменно и наказать страшно. Наградить – это, значит, за спасение того парнишки, а наказать… понятно за что.

Награда была более, чем царской. Куда там, царской! И сравнивать грех! Четыре сундука битком золотыми монетами набитыми, пополам с каменьями самоцветными, это раз! Второе – наградил её чародей жизнью огромной, сказал, что до тысячи лет и более. Третье – подарил ей заветную книжечку с рецептами. Все, какие есть на свете рецепты, все книжечка знает. И по хозяйству, и по зельям, и по кухне, и вообще всё-всё-всё. Заикнулась, было, Ягань, что грамоте не разумеет, да чародей отмахнулся, мол и не требуется здесь грамота. Все рецепты книжечка сама рассказывать будет. Вслух. Ровно подружка какая. Но, и это ещё не всё! Подарил ей волшебник ещё горшочек да скатерть. Скатерть оказалась непростая, а самобранная. Скажешь такой: накрой, мол, мне обед либо ужин, глядь, а на скатерти уже миски дымятся! Жаль только, что не по заказу, а по собственной прихоти. Хочешь ты, к примеру, киселя, а она тебе ягодный взвар накрывает. Так, на то горшочек есть! А горшочек не прост: сам варит все рецепты, которые тебе желательны или которые книга рассказывает. Скажет, к примеру, книга рецепт: «Положи-ка ты столько-то того-то да столько-то сего-то, да водой залей вот на столечко». Положишь – и стоять рядом не нужно: сам горшочек всё что надо выварит, всё что нужно выпарит. А, когда готово будет, ещё и звякнет наособицу, мол пора меня опорожнять. Какой, хоть самый богатый, царский подарок с таким-то сравнится, а? Лишь предупредил чародей грозно, что яды горшочек варить не будет. Никогда и ни за что! Может даже сломаться, если его к такому чёрному делу понукать.

Ну, и наказал от души! Перво-наперво, унёс он её и с избушкой, и со всем подворьем в места незнакомые, в чащу неведомую. Это травница сразу углядела. Как же не углядеть, если раньше вокруг были светлые берёзовые рощи, а теперь сплошной тёмный бор? Сосны, как стражники стоят, макушками облака царапают. Во-вторых, объяснил ей, что окружил он её владения особыми столбами. Шаг за такой столб наружу сделаешь и сразу падёшь на землю, корчась в муке нестерпимой. Нет, владения немалые, целый день можно идти в любую сторону от избушки, пока до тех столбов добредёшь. И столбы с другими не перепутаешь: на каждом столбе либо лошадиный, либо человеческий череп посажены. Висят себе и, словно, усмехаются.

- Да, ты поди-ка, и сам те столбы видел, – добавила травница, – Мимо тех столбов ко мне хода нет!

Я промолчал.

А ещё сказал чародей, что жилья здесь поблизости на месяц пути нету, и что столбы те с черепами – для устрашения случайных путников, которые невесть каким образом забрести в эти края могут.

Вот тут травницу пробрало не по-детски. Заламывая руки пала на колени перед чародеем, просила избавить её и от даров, да и от наказания. Как можно человеку одному жить? Разве это мыслимо? Всем известно, что если нет у человека собеседника, то вскоре тот человек словно зверь дикий станет. Одичает, стало быть. А уж она-то за свои тыщу лет – и подавно! Озвереет от тоски зверской. И зачем ей тогда сундук с добром да книжка?

Подумал чародей, усмехнулся чему-то, да и подарил ей… котёнка малого. Прямо вот из-за пазухи вытащил, словно он там всё время просидел. Хотя не было его за пазухой, в этом травница совершенно уверена. Вот, как в том, что яблоки на дубах не растут.

Ещё минутку чародей подумал, опять за пазуху полез и вытащил птенчика. Филина. Вот, говорит, твои новые друзья! С ними общаться будешь! Да учти: у тебя жизнь длинная, а у них обычная. Но, если кто из них помрёт, то его оживить можно. Как? А, за деньги! Отсчитай тысячу золотых монет, брось их об пол и скажи: «Котёнок» либо «Филин»! И, считай, новая жизнь у них пошла. Только, опять же, обычная, короткая.

Сказал так чародей, да и сгинул, словно и не было его. А котёнок с птенцом остались. Филину кличка сразу придумалась. Чего там думать? Филька – он и есть Филька. А котёнку никак имя не подбиралось. До самого вечера. Решила травница, что утром имя придумает. Утро, оно, известно, вечера просветлённее. И пошла спать. Залезла Ягань на печь, а котёнок рядом пристроился, да как начал мурчать ласково. Тут ему кличка и нашлась – Баюн.

Поначалу-то травница всего коварства чародейского не поняла. Думала, что самое страшное наказание – это одиночество. Вроде как поначалу сама от людей в лес убегала, а выходит, что убегала, да недалеко, чтоб до неё добраться сподручно было. А теперь… Ужас ужасный, кошмар кошмарный! Особенно первые три года тяжело было. Для чего жить? Для кого? Собирает, бывало, травки по-привычке, да думает, кому эти травки понадобятся? И выходит, что не для кого их собирать.

Думала уж повеситься от тоски безысходной, так ведь котёнка жалко стало. Филька ещё ладно, птица лесная, а котёнок без неё пропадёт. Хотя котёнок уже вырос в здоровенного котищу, чёрного, как смоль, с ярко-жёлтыми глазами. Впрочем, и филин от неё не улетал, поселился на чердаке, днём, как водится, спал, а по-ночам летал охотиться. И, если Ягань от бессонницы во двор выходила, доверчиво прилетал прямо в руки и жмурился, когда ему пёрышки расчёсывали.

Так и зажили. Чтоб с ума не сойти разговаривала травница и с котом, и с филином, и даже, с книжкой. Собирала и сушила травки, неизвестно для какой надобности. Видимо, чтобы в праздности не сидеть, чтоб руки были работой заняты. Иначе – точно с ума от безделья сойдёшь!

Прошло десять лет, двадцать. Тут беда и нагрянула. В один из дней хватилась Ягань, а Баюна нету. Звала его, искала по всей избе – нет, как нет. Пошла искать в лес, да и набрела на него. Вернее, на его мёртвое тельце. Умер друг сердешный.

Навернулись слёзы на глаза у травницы. Как же теперь жить? С кем слово молвить? Ан, вспомнила слова чародея. Опрометью метнулась к сундуку, отсчитала дрожащими от нетерпенья руками тысячу золотых монет, бросила их об пол да сказала: «Котёнок!». Глядь, а её Баюн уже малым котёнком ей об ноги трётся, мурчит как у него заведено.

Нет, не другой котёнок, а именно Баюн! В этом Ягань была твёрдо уверена. Мало того, что все пятнышки на своём месте, так ещё все повадки да привычки у него остались, кличку свою уже знал и знал всю территорию, по которой раньше бегал, и филин его принял, как своего, да и другие приметы показывали – он это! А старое тельце, умершее, пропало. На глазах растворилось бесследно. И опять она зажила по-прежнему. Только теперь поняла чародейскую хитрость. Душой травница к своим питомцам прикипела. Если что случится – выкинет она тысячу золотых монет не задумываясь. Пока… пока есть они в сундуках. А если не станет?

Может, ещё чародей думал, что будет травница мучиться да раздумывать, бросать ли деньги наигромаднейшие, или не бросать? Что будет страдать от жадности и от жалости одновременно. Только тут чародей просчитался. Не такая Ягань. Не было у неё жадности. Не было раздумий. Раздумья были, на сколько жизней денег в сундуках хватит? Сосчитать бы, да тут старушка не сильна была. До сотни считать умела, даже до тысячи, с грехом пополам, а дальше – лес тёмный. Вот такой же, как за окошком.

Прошло тридцать лет, а Ягань человеческого лица не видела. Глядела порой на себя в маленькое зеркальце, что среди подарков в сундуке нашлось, и удивлялась: вроде стареет, а вроде и нет. Вон, морщинка появилась. Так ведь, этой морщинке ещё тридцать лет назад появиться положено было!

Прошло сорок лет, пятьдесят. Ещё раз Баюна воскрешать пришлось. А она всё ходила по округе, примечая, где какой полезный цветок, где травка лекарственная, с какого дерева можно почку целебную взять. Всю округу лучше, чем свою собственную избу знала!

И вот, как-то возвращалась она домой с обычного своего обхода, как вдруг пахнуло на неё запахом необычным. Не помнила она в лесу такого запаха. Остановилась Ягань, принюхиваясь недоумённо, да вдруг поняла: это же человеком пахнет! Отвыкла она от запаха человеческого! Аж страшно стало.

Подкралась она к своему домику – и точно! Сидит возле домика на лавочке человек незнакомый. А дух от него! Не передать. Понятно, почему звери лесные издалека человека чувствуют. Как тут не учуять! Фу-фу!