Ночь в столице никогда не бывает по-настоящему тёмной. Сотни магических светильников на столбах, факелы у ворот богатых особняков, свет из окон таверн и красные фонари у некоторых домов — всё это смешивалось в единое грязное свечение, которое давило на глаза и не давало расслабиться. Но за пределами центральных улиц, там, где город сворачивался в клубок гниющих трущоб, света почти не было. Только редкие масляные лампы на перекрёстках отбрасывали дрожащие круги на мокрую брусчатку, да где-то вдалеке горел костёр — бродяги грелись, прижавшись друг к другу.

Я шёл по этим улицам неспешно, позволяя тьме окутывать меня, как старый друг. Плащ с глубоким капюшоном скрывал лицо, на лице была привычная маска, а клинки покоились в ножнах, но моя рука то и дело касалась навершия одного из них — привычка, от которой сложно было избавиться. Широ сидел в кристалле на груди и молчал. Он чувствовал моё настроение лучше, чем кто-либо, и знал, когда слова излишни.

Мы направлялись в северную часть трущоб, туда, где за покосившимися заборами и обвалившимися крышами прятались от мира те, кому не нашлось места даже на городском дне. Там, в подвале старой кожевенной мастерской, я оборудовал убежище. Для создания того, о чём не должен был знать никто.

Гильдия информаторов разрасталась. Мы опутали паутиной полгорода, но старые методы сбора сведений переставали работать. Слишком много врагов, слишком много желающих перехватить инициативу. Нужно было нечто большее — не просто глаза и уши, но и руки, которые могли бы сделать то, что необходимо. И я нашёл решение в старых записях Кроу, которые дополнял знаниями из книги Данталиона.

Марионетки.

Не те грубые поделки из дерева и камня, которые я использовал для обучения. Не куклы на нитях, управляемые прямым приказом. Я создавал нечто иное — автоматонов, способных мыслить. Не как люди, нет. Иначе. Холодно. Расчётливо. Идеально для исполнения приказов и защиты моих людей.

— Ты уверен, что это сработает? — спросил Широ, когда мы свернули в переулок, где вместо мостовой была жижа из грязи и нечистот.

— Это не вопрос веры, — ответил я, перешагивая через разлагающуюся тушу крысы. — Это вопрос точности расчётов. Я перепроверил плетения семь раз. Каждый узел, каждое пересечение. Кроу ошибался, когда пытался имитировать человеческий разум. Нужно было идти другим путём.

— Каким?

— Пустым.

Я остановился у облупившейся двери, которая с виду казалась заколоченной, но стоило нажать на определённое место и она бесшумно открылась, пропуская меня внутрь. Запах кожи и дубильных реагентов давно выветрился, уступив место другому — металлу, озону и магии.

Мастерская была небольшой. Каменные стены, покрытые плетениями, поглощающими звук и магические всплески. В центре — большой стол, заваленный инструментами и схемами. В углу — несколько деревянных ящиков, в которых лежали заготовки. А на отдельном пьедестале, накрытом чёрной тканью, покоилось то, ради чего я сюда пришёл. Я сдёрнул ткань.

Она лежала на столе, неподвижная, пустая — пока что просто оболочка. Фигура ростом с человека, собранная из тонких металлических пластин, покрытых слоем зачарованного серебра. Суставы — сложные механизмы с десятками сочленений, позволяющие двигаться с плавностью живого тела. Голова — гладкий овал без черт, только две прорези для глаз, в которых пока что мерцала пустота.

Моё лучшее творение.

— Я назову тебя Тишина, — сказал я, проводя пальцем по холодному металлу её лица. — Ты будешь моими руками там, где я не могу быть.

— Выглядит жутковато, — заметил Широ, выбираясь из кристалла и усаживаясь на край стола. — Особенно без лица

— Лицо — это лишнее, — ответил я, открывая ящик с инструментами. — Мы в Гильдии носим безликие маски. А значит и она не должна иметь лица.

Я начал работу. Создание марионетки — процесс долгий и кропотливый. Это не просто влить ману в металл и произнести нужные слова. Это ювелирная работа на грани возможного — каждое плетение должно быть вплетено в структуру тела, каждый узел — согласован с соседними. Её движения должны быть плавными и безупречными. И главное — она должна быть абсолютно преданной. Безоговорочно. Навсегда.

Я работал несколько часов. Свечи догорали одна за другой, воздух в мастерской становился тяжёлым от озона, но я не останавливался. Нити маны сплетались в сложные узоры, проникая сквозь металл, оседая на внутренних пластинах, соединяясь с артефактными кристаллами, которые служили марионетке сердцем. Всё уже было готово. Оставалось лишь сделать последние завершающие шаги.

— Последний этап, — выдохнул я, вытирая пот со лба.

Это была самая опасная часть. Кроу в своих записях писал, что именно здесь он терпел неудачу снова и снова — его плетения отторгались, марионетки рассыпались в прах или, что хуже, сходили с ума, нападая на создателя. Но у меня было преимущество — книга Данталиона дала мне понимание того, как работает сознание. И как создать его подобие без души.

Я поднял руку. Мана потекла по венам, собираясь в центре груди, пульсируя в такт сердцу. А затем я начал творить плетение — сложнейшее из всех, что я когда-либо создавал. Оно было многослойным, многомерным, оно переплеталось само с собой в узлы, которые, казалось, невозможно распутать. Я вкладывал в него частицу себя — не душу, нет, но отпечаток. Свою волю.

Плетение коснулось марионетки. Металл засветился изнутри тусклым, серебристым светом, который пробежал по всем пластинам, по всем сочленениям, сосредоточился в глазах. Пустые прорези наполнились сиянием — холодным и бесстрастным.

Тишина открыла глаза.

Она смотрела на меня. Без страха, без любопытства, без какого-либо узнавания. Она просто… смотрела. Ждала приказа.

— Встань, — сказал я.

Марионетка поднялась. Движения были плавными, почти живыми, но в них чувствовалась неестественная точность. Ни одного лишнего жеста, ни одного колебания. Она стояла передо мной, и я чувствовал, как её сознание, пустое и чистое, касается моего, ожидая наполнения.

— Ты — Тишина, — сказал я, и каждое слово было словно плетением, вплетавшимся в её разум. — Ты — моя тень. Мои глаза и уши. Мои руки. Ты не знаешь страха, не знаешь сомнений, не знаешь жалости. Ты исполняешь мои приказы. Всегда!

Марионетка кивнула. Один раз. Коротко. Точно.

— Хорошо, — я убрал инструменты, закрыл ящики. — Пора испытать тебя в деле.

Учитывая где мы находимся, почему-то я знал, что такой шанс обязательно представится…

Мы вышли из мастерской в ту же ночь. Небо над столицей было чистым, звёзды мерцали холодным светом, но в трущобах царила тьма, такая густая, что её можно было резать ножом. Тишина шла за мной, едва касаясь земли, не издавая ни звука.

Разумеется, на неё был накинут такой же плащ как у меня, чтобы не привлекать лишнего внимания.

— Куда мы идём? — спросил Широ, выглядывая из-за ворота плаща.

— Проветриться, — ответил я, сворачивая в переулок, который вёл в самое сердце трущоб. — Тебе тоже стоит посмотреть, как живут люди, которым не повезло родиться в богатых кварталах.

Трущобы столицы — это отдельный мир. Мир, о котором предпочитают не говорить в гостиных аристократов. Мир, который пытаются не замечать чиновники и стража. Здесь царили свои законы — законы выживания. Голод, болезни, отчаяние — вот что было главными обитателями этих улиц.

Я шёл и смотрел. Люди спали прямо на земле, прижимаясь друг к другу, чтобы было теплее. Дети с провалившимися щеками сидели у стен, глядя на мир пустыми глазами. Старики, оставленные семьями, доживали последние дни в грязи и холоде. А где-то в глубине, за покосившимися заборами, слышались крики — кто-то бил кого-то, кто-то плакал, кто-то смеялся безумным смехом.

Иногда встречались приюты. Небольшие здания, в которых церковь или богатые благотворители пытались хоть как-то облегчить участь несчастных. Я заглянул в один из них — через окно, затянутое паутиной. Внутри, на деревянных нарах, спали десятки людей, вжавшись друг в друга. Тесно, грязно, холодно. Но это было лучше, чем улица. Лучше, чем умирать под дождём, сжимая в руках последнюю монету, на которую не купишь даже кусок хлеба.

Разумеется, были тут и приюты организованные Гильдией. Как и суповые кухни для бедных. Но их было слишком мало. Слишком мало для тысяч людей, которые каждую ночь боролись за жизнь. Я собирался это исправить. Но нужно было время. Я ведь тоже не всемогущий. Не говоря уже о том, что нельзя было спешить и привлекать к себе лишнего внимания.

— Кроу говорил, что в его молодости приютов было больше, — тихо сказал Широ. — Но потом империя урезала финансирование. Сказали, что деньги нужны на армию.

— Всегда есть оправдания, — ответил я, отворачиваясь от окна. — Всегда есть кому отдать приоритет. Бедные — самый бесправный слой. Их голоса не слышны. А если и слышны — их никто не слушает. Кому как не мне, знать подобное.

Я двинулся дальше. В глубину трущоб, туда, где даже днём было опасно. Туда, где собирались те, кого общество выплюнуло и растоптало. Воры, убийцы, насильники. Отбросы, которые кормились за счёт ещё более слабых.

Именно там я услышал крик. Он был тихим — не тем криком, который зовёт на помощь, а тем, который уже потерял надежду. Детский голос, сорванный до хрипоты. Плач. И грубый мужской смех.

Я ускорил шаг. Тишина двигалась за мной, как призрак.

Мы вышли на небольшую площадку — грязную, заваленную мусором. В центре, у догорающего костра, стояли четверо. Взрослые мужчины. Грязные, оборванные, с пустыми глазами, в которых не осталось ничего человеческого. А на земле, между ними, лежали двое. Мальчик и девочка. Лет семи-восьми. Их одежда была разорвана, на лицах — синяки и ссадины. Они дрожали — от холода, от страха, от боли.

— Давай, малышка, не бойся, — один из мужчин наклонился к девочке, и его рука потянулась к её горлу. — Мы же не кусаемся… почти.

Девочка закричала. Тихо. Безнадёжно.

И в этот миг я понял, что не могу смотреть на это со стороны. Кроу учил меня холодному расчёту, учил, что эмоции мешают принятию решений. Но он же учил меня другому — защищать тех, кто не может защитить себя. И сейчас пришло время вспомнить этот урок.

— Тишина, — сказал я, и мой голос прозвучал в ночной тишине как приговор. — Убей всех взрослых.

Марионетка сорвалась с места.

Она была быстра. Невероятно быстра. Я едва успевал следить за её движениями. Первый мужчина упал замертво, его голова повернулась под неестественным углом. Второй захрипел, когда тонкая металлическая рука пробила его грудь насквозь. Третий попытался бежать, но не сделал и трёх шагов. Тишина догнала его и сломала позвоночник одним ударом.

Остался четвёртый. Тот, который тянул руки к девочке. Он замер, глядя на то, как его товарищи падают один за другим. Его лицо было белым, а глаза безумными.

— Кто… кто здесь? — закричал он, озираясь по сторонам. — Выходи! Выходи, трус!

Я вышел из тени, подойдя ближе.

— Ты… ты не посмеешь, — прошептал он, пятясь. — Я… я никого не трогал. Это… это не я.

— Врёшь, — сказал я, и в моём голосе не было ни гнева, ни жалости — только холодная констатация факта. — Я всё видел. И слышал. И наказание для такого как ты, может быть лишь одно. И ты сам знаешь какое…

— Нет! — он попытался бежать, но споткнулся о тело своего товарища и рухнул на землю. — Пощади! У меня дети! Жена!

— У этих детей тоже есть родители, — я кивнул на мальчика и девочку, которые смотрели на меня огромными от страха глазами. — Или были. Пока вы не забрали у них всё.

Мужчина заплакал. По-настоящему, с соплями и всхлипами, как ребёнок. Но я не чувствовал сострадания. Только брезгливость.

— Тишина, — сказал я. — Закончи.

Марионетка сделала шаг вперёд. Один. Второй. Её рука, всё ещё покрытая кровью, поднялась для удара.

— Нет! Не надо! — закричал мужчина. — Я всё отдам! У меня есть деньги! Много денег! Только не убивай!

Тишина ударила. И мужчина упал замертво — быстро, почти без боли. Я не хотел, чтобы он мучился. Не потому, что жалел, а потому, что не хотел, чтобы дети видели это. Они и так увидели достаточно.

Я подошёл к мальчику и девочке. Они сжались, прижимаясь друг к другу, и смотрели на меня с ужасом. Я опустился на корточки, стараясь, чтобы моё лицо не казалось им угрожающим.

— Всё кончено, — сказал я тихо. — Они больше не причинят вам вреда.

Девочка заплакала. Громко, навзрыд, содрогаясь всем телом. Мальчик молчал, но его глаза были мокрыми.

— Пойдём со мной, — я поднялся и осторожно взял детей за руки.

Они не сопротивлялись — слишком были напуганы, чтобы убегать. Мы двинулись в темноту, а за спиной остались тела четырёх ублюдков. Тишина шла за нами, беззвучная, как сама смерть.

В паре кварталов отсюда располагался один из наших приютов, куда мы и отправились.

Я постучал. Дверь открыла женщина лет пятидесяти — с добрым, измождённым лицом и руками, которые знали тяжёлую работу. Она посмотрела на меня, на детей, на Тишину, которая застыла за моей спиной, и, кажется, всё поняла.

— Этим детям нужен приют, — показал я ей монету с эмблемой Гильдии.

— Конечно. Мы позаботимся о них, — тут же уверенно кивнула женщина. — Идём со мной, дети. Тут вас никто не тронет.

Вот только девочка так и не отпустила мою руку, подняв взгляд на меня.

— Я не хочу! Не бросайте нас! — на её глаза наползли слёзы.

— Не бойся. Здесь вас не бросят и вы обретёте семью. А я буду приглядывать за вами, — погладил её по голове.

— Но я хочу, чтобы вы стали моей семьёй! — упрямо буркнула девочка.

— Так и будет. Скоро ты всё поймёшь. Вы все для меня одна большая семья.

— Обещаешь?

— Клянусь! — улыбнулся я.

Лишь тогда девушка взяла женщину за руку. А та увела её с братом внутрь.

И я ни капли не соврал. Гильдия для меня и вправду уже давно как семья. Одна большая семья. Пусть она и разрослась довольно сильно. Но сути это не меняет. И для каждого Гильдейца она тоже является таковой. Ведь большинство из нас вышли как раз таки из подобных приютов. И другой семьи у нас просто не было.

Я двинулся дальше. А Тишина шла за мной, и я чувствовал её присутствие — холодное, пустое, безжалостное. Она показала себя лучше всяких похвал. Хотя я и сразу выявил недостатки, которые стоит поправить. Как минимум, расход маны на её работу был просто ужасающим. Так что не получится создать целую армию подобных марионеток и захватить весь мир.

— Ты сегодня был жесток, — заметил Широ, когда мы вышли на центральную улицу.

— Я был справедлив, — поправил я.

— Разве есть разница?

— Есть, — я остановился и посмотрел на звёзды. — Жестокость — это когда причиняешь боль ради удовольствия. Справедливость — когда причиняешь боль тем, кто заслужил. Я не наслаждался тем, что делал. И не жалею об этом. Эти ублюдки заслужили смерть. И они её получили.

— А дети? — Широ помолчал. — Что с ними будет?

— Будут жить, — ответил я, делая шаг вперёд. — Расти. Может быть, забудут то, что с ними случилось. Может быть. Но у них будет шанс.

— Ты не сможешь спасти всех.

— Знаю, — я коснулся кристалла на груди, чувствуя тепло бельчонка. — Но я могу спасти тех, кто попадается на моём пути. И я буду это делать. Всегда. Потому что это делает меня человеком. Не просто магом, не просто учеником Кроу, не просто Главой Гильдии. А просто человеком.

Мы шли молча. Город спал, укутанный тьмой и тишиной. Где-то лаяли собаки, где-то плакал ребёнок, где-то смеялись пьяные. Но в моей душе было спокойно.

Вернувшись в свою комнату в академии, я долго не мог уснуть. Смотрел на потолок, слушал дыхание Широ, который свернулся клубочком на подушке, и думал. О марионетке, которую создал. О детях, которых спас. О тех, кого спасти не смог. О тех, кто продолжает страдать в трущобах, пока аристократы пируют в своих особняках.

— Ты слишком много думаешь, — пробормотал Широ, не открывая глаз.

— Не могу иначе, — ответил я.

— А ты попробуй. Может, поспишь хоть пару часов.

Я усмехнулся и последовал его совету, закрыл глаза и провалился в темноту. Без сновидений и без страхов. Просто глубокая, ровная тьма, в которой не было ни боли, ни сожалений.

А где-то в подвале старой кожевенной мастерской стояла Тишина — неподвижная, пустая, ждущая нового приказа. И в её глазах мерцал холодный, бесстрастный свет. Или не совсем бесстрастный? На мгновение сияние будто вспыхнуло и тут же угасло. Марионетка что-то решила для себя самостоятельно. В её сознании закрепилась цель, образ одного одинокого полуэльфа и его слова, что навечно станут её путеводной звездой.