В кои-то веки я послушался совета отца и отправился спать.

А на следующий день, едва только проснувшись и, к своему удивлению, выспавшись, я плеснул в лицо холодной воды, переоделся в рабочее и спустился в мастерскую, пока вдохновение не выветрилось вместе с остатками кофеина.

Пробную пластину я собрал заново — из нового чернёного серебра, а вот камни взял их тех, что мы подобрали под проект.

— Миша! Позови ко мне Егорова, пожалуйста, — окликнул я одного из мастеров.

Старший мастер появился в мастерской с кружкой кофе и незажжённой сигаретой в зубах. Кажется, мой слегка посвежевший вид внушил ему надежду.

— Звали, Александр Васильевич?

— Звал. Мне нужен изумруд. Примерно в полкарата, огранки багет, чистый, с ровной отдачей стихии. И один прозрачный бриллиант под запал — примерно на карат. Активный, быстрый.

Егоров, не задавая лишних вопросов, ушёл к сейфам и через четверть часа выложил передо мной на бархат несколько вариантов. Я выбрал изумруд глубокого травянистого оттенка — спокойный, основательный камень, какой и должен символизировать стихию земли. Земля — антагонист воздушной стихии. И это я намеревался использовать в новой схеме.

— Хороший выбор, — одобрил Егоров, разглядывая отобранный изумруд на свет. — Колумбийский, отдача чистая, сам камень без облагораживаний. Даже жалко такой в эксперимент пускать, но вам виднее. — Он покосился на чёрный бриллиант и понизил голос: — А этот ваш чёрный — тот ещё паразит, конечно.

— Знаю, — усмехнулся я. — Потому и решил добавить землю, чтобы было кому его осаживать.

— Поясните замысел, Александр Васильевич, — Воронин подобрался ближе и уставился на каракули, в которых с трудом угадывалась новая схема. — Я этой вашей новой идеи, признаться, пока не понимаю.

— Объясняю на пальцах. — Я положил перед ним листы. — Раньше я гнал силу в чёрный камень, а теперь будет наоборот. Чёрный сам будет тянуть заряд из поля, по спирали, к себе. Тяга и даст свет, который мы хотели сделать в артефакте. Вот эти прозрачные алмазы — «хвосты» галактик — загорятся не оттого, что в них льют силу, а оттого, что из них её высасывают.

— А не высосет всё досуха?

— Для этого придумана энергетическая петля. — Я ткнул карандашом. — Обратный ход. Часть силы из резервуара камня я по скрытому каналу возвращаю в поле. Поле кормит центр, центр кормит поле. Замкнутый круг.

— А изумруд тогда зачем? — встрял Холмский, который, разумеется, уже стоял у меня за спиной.

— Изумруд — это противовес, — сказал я. — Чёрный камень ненасытен, ему дай волю — он закрутит маховик так, что разорвёт петлю. А земля не любит спешки. Изумруд встанет посередине, между полем и центром, и будет придерживать тягу, чтобы поток тёк ровно. Да, ради этого немного придётся переделать дизайн и придумать, куда поставить ещё два камня, но, думаю, Лидия Павловна легко с этим справится.

Холмский смотрел на меня так, словно я у него на глазах превращал свинец в золото. Ну, в каком-то смысле так оно и было.

А дальше пошла работа, которую я любил больше всего на свете и за которую был готов не спать сутками.

Я наносил новую вязь — медленно, разворачивая стрелки наизнанку, пуская их к центру по тугой энергетической спирали из платины. Изумруд пока что сел в гнездо между третьим и четвёртым витком — точно на стыке, где тяга была сильнее всего. Крупный прозрачный бриллиант-запал занял место чуть в стороне. Его задача — дать первую искру и тут же деактивироваться.

Самым сложным была фазировка. Обратный ход полагалось пустить с упреждением — так, чтобы поле подзаряжалось на долю мгновения раньше, чем центр успеет его выпить. Промахнёшься хоть на волос — и всё пропало.

Я выверял каждый виток трижды. Первый расчёт у меня не сошёлся, и два витка пришлось перекладывать заново. Обратный ход — штука капризная: на бумаге всё ровно и предсказуемо, но металлы и камни вносят свои корректировки. К третьему часу я уже разговаривал с вязью вслух, и Холмский на всякий случай отошёл подальше.

И, помня вчерашний разговор с отцом, я заложил предохранитель — тонкую сторожевую нить в вязи, по которой контур, если петля всё же где-нибудь разорвётся, просто деактивируется, а наш камень — заснёт.

К полудню пластина была готова.

Я выпрямился, размял затёкшую спину и оглядел дело рук своих. На чёрном серебре лежала маленькая Вселенная — изумрудная точка на витке, прозрачные нити спиралью, кольцо угольной крошки по краю и бездонный чёрный зрачок в самом сердце.

Оставалось узнать, гений я или всё же идиот. Третьего в нашем деле обычно не дано.

* * *

За отцом я посылать не стал — он явился сам, видимо, съедаемый любопытством.

Однако же Василий вошёл в мастерскую с таким видом, будто случайно проходил мимо и решил узнать, как у нас дела. Я не стал его разоблачать.

— Готово? — спросил он, останавливаясь у моего стола.

— Сейчас узнаем.

Холмский притих. Воронин отложил работу. Даже Егоров вышел из своего угла. В мастерской стало душно и тихо, как перед грозой, — лишь на улице цокали копыта запряжённых в туристические кареты лошадей да гудели автомобили на Невском.

Я надел белые перчатки, выровнял дыхание и положил ладонь над пластиной.

И не стал, как раньше, лить силу в чёрный камень. Я тронул запал.

Прозрачный якутский бриллиант вспыхнул короткой искрой — одной-единственной, как чиркнувшая спичка. Этого хватило — чёрный бриллиант почуял силу — и, верный своей ненасытной природе, потянулся за ней.

Дальше всё произошло всего за один удар сердца, но мне эта секунда показалась бесконечностью.

Полупрозрачные нити занялись от края — не ровным светом, а живым, текучим и пульсирующим. Свет понёсся по спирали внутрь, к центру, разгораясь тем ярче, чем ближе к жерлу, — точь-в-точь как срывается в воронку чёрной дыры всё, что подходит к ней слишком близко. Изумруд на стыке вспыхнул густым зелёным и придержал поток — я почти физически ощутил, как стихия земли упёрлась в эту бешеную тягу и не дала ей сорваться.

А в самом центре чёрный камень… не вспыхнул.

Он запульсировал.

Глубоко, ровно, как бьётся большое сердце. Он не отдавал свет, а пожирал его, и от этого вокруг него всё сияло только ярче. Поле мелких чёрных бриллиантов по краю замерцало в такт. Обратный ход сработал — я видел по вязи, как часть силы уходит назад, в кольцо, подкармливая поле за миг до того, как центр его выпьет.

Круг замкнулся, маховик закрутился.

И процесс шёл. Секунду, две, пять, десять…

Маленькая галактика жила у меня на ладони, медленно вращаясь спиралью света вокруг чёрного сердца, и гасить её было незачем.

— Мать честная, — выдохнул Воронин.

Холмский ничего не сказал. Лишь стоял с открытым ртом и круглыми глазами, а на лице у него было написан чистый восторг человека, увидевшего невозможное.

— Александр Васильевич… — выдохнул он шёпотом, будто боялся спугнуть. — Оно же… оно живое. Прямо как настоящая галактика. Как их в телескопах показывают…

— Не живое, — поправил я. — Просто голодное. Но издали — да, не отличить.

Холмский осторожно потянулся пальцем к спирали — и тут же отдёрнул руку, вспомнив, с чем имеет дело.

— А можно потрогать?

— Потрогаешь — и палец твой утянет в ту же воронку, — хмыкнул Воронин. — Будешь потом одной рукой платину полировать.

— Ну не пугайте юношу, — улыбнулся я. — Ничего с твоим пальцем не случится, Николай. Но лучше не дёргать контур лишний раз. Тем более что это первая сборка.

Я покосился на отца.

Василий молчал, но я уже хорошо знал это его молчание. Он смотрел на вращающуюся спираль, и в уголках его глаз собрались морщинки. Это означало высшую степень одобрения.

— Работает, — сказал он наконец. Тихо. — Чёрт меня дери, Саша! Работает! Ты оказался прав…

— Работает, — согласился я.

И позволил себе на одну секунду просто полюбоваться. Неделя поражений того стоила.

А потом я полез проверять предел. Потому что любоваться — это хорошо, но платят нам за другое.

— Не наглей, — буркнул отец, угадав моё намерение. — Дай схеме поработать спокойно.

— Дам. Но сначала узнаю, где у неё потолок.

Я начал медленно поднимать мощность. На малой контур держался идеально — ровно, послушно, как хорошо настроенный механизм. На средней — тоже. Спираль вращалась чуть быстрее, пульс ядра участился, изумруд наливался зеленью, но петля стояла твёрдо.

А потом я довёл подачу до полной и почувствовал дрожь.

Едва уловимую, на грани ощущения. Будто где-то на стыках поля и центра прошёл тонкий звон, какой бывает, когда проводишь мокрым пальцем по краю бокала. Спираль на миг сбилась с ровного хода — дёрнулась, как сердце, пропустившее удар, — и тут же выровнялась, стоило мне сбросить мощность.

Я погасил контур. Маленькая галактика погасла, оставив на чёрном серебре только потухшие камни.

— Ну что? — сразу спросил отец.

— На полной — дрожит, — честно сказал я. — На малой и средней — как влитая. А на пределе что-то звенит. На стыках.

Василий нахмурился, взял лупу, склонился над пластиной.

— Резонанс, вероятно, — проговорил он. — Поле и центр на полной мощности не совпадают по пульсации. Пока терпимо, но в большом яйце, где камней не пять, а несколько сотен…

— … звенеть будет о полной, — закончил я. — Знаю.

— И не просто звенеть. — Отец постучал по краю пластины. — В большом яйце такой диссонанс может в клочья разнести петлю. И тогда твой предохранитель может не успеть сработать. Проверять это впервые перед Дядей Костей я бы не рискнул.

— Да уж, — отозвался я.

Мы переглянулись. Главную задачу я решил — обратный контур работал, заказ был спасён. Но праздновать ещё было рано: где-то там, на полной мощности, меня уже поджидала следующая сложность.

— Ладно, — сказал я. — С этим разберёмся, когда дойдём до сборки яйца. Сейчас главное — что сама идея имеет право на жизнь. Принцип верный. Остальное — вопрос настройки.

Чёрный камень лежал на пластине, тёмный и невозмутимый, как и неделю назад. Но теперь это был мой камень. Я нашёл к нему ключ.

А упрямую дрожь на стыках я ему ещё припомню.

* * *

Вечером Марья Ивановна закатила ужин, какого не бывало с самой помолвки.

— Раз уж Александр Васильевич изволил наконец-то победить свою каменюку, — объявила она, выставляя на стол гуся, — то и поесть по-человечески не грех. А то ходит, понимаешь, неделю как тень, того гляди в обморок свалится прямо на свои бриллианты.

Спорить с такой логикой я не стал. Тем более что гусь выглядел фантастически аппетитно.

За столом собрались все. Отец был непривычно расслаблен и даже позволил себе бокал коньяка — редкость, означавшая, что день и впрямь удался. Лидия Павловна уточняла, что именно я поменял в схеме яйца, чтобы обновить макет. А Лена бегло просматривала новости в телефоне.

— Знаешь, Саша, все эти дни ты был похож на привидение, которое забыло, где его могила, — сказала она, оторвавшись от чтения. — А Марья Ивановна всерьёз собиралась звать лекаря.

— Собиралась, — подтвердила Марья Ивановна. — И непременно позвала бы! Исхудал, под глазами тени, что кратеры на Луне, бормочет себе под нос всякое…

— Вот видишь. — Лена всплеснула руками. — Тебя спасло только то, что ты вовремя придумал выход.

— Меня спасло, — поправил я, — то, что один китаец за чашкой чая рассказал мне немного о философии их народа. Удивительное дело, но помогло.

— А всё-таки, Саша, — сказал вдруг отец, отставив бокал, — я тобой сегодня горжусь. Скажу это раз, повторять не буду, не приучен. То, что ты придумал с этим камнем, — так не делают. Так не учат. До этого надо было дойти самому, упёршись лбом в стену. Я бы, пожалуй, не додумался…

Я молча кивнул — благодарить вслух было бы лишним, мы и так друг друга поняли. Лена смотрела на нас обоих и улыбалась — тихо, без подколок.

Я откинулся на спинку стула и впервые за неделю почувствовал, что напряжение начало понемногу меня отпускать.

Да, не всё ещё было сделано. Но сегодня я мог себе позволить просто как следует поужинать в кругу семьи, а потом с чистой совестью принять душ и завалиться спать.

Но так я думал ровно до того момента, пока в дверь не позвонили.

— Александр Васильевич, вам посылка!

Лакей внёс в столовую небольшой плоский свёрток — в тёмной бумаге, перевязанный чёрной лентой, без единой надписи снаружи.

— Курьер сказал, передать лично в руки. И тут же уехал, имени не назвал.

— Спасибо, Илья.

Я повертел свёрток в руках. Лёгкий. Ни обратного адреса, ни герба, ни имени отправителя.

— Открывай, не томи! — поторопила Лена. — Или прикажешь Штиля звать?

Штиль, может, и не помешал бы. Но я всё же поддел ленту ножом. Астреевцы при входе должны были проверить, так что посылка наверняка безопасная.

Под тёмной бумагой обнаружилась небольшая чёрная прямоугольная коробка из лакированного картона. А в футляре на чёрном бархате лежали две вещи.

Карнавальная маска — самая обыкновенная, чёрная, без украшений, без перьев, без позолоты. Вот только сделана эта маска была добротно и вручную.

А рядом с маской лежала карточка. Тоже из чёрной бумаги, и надпись на ней была сделана белыми чернилами. Я прочитал четыре строчки, выведенные аккуратным почерком:

'Сад Бенуа. В ночь с четвёртого на пятое. В полночь.

Маски надевают, чтобы явить своё истинное лицо.

Ночь, тайны, свобода и веселье — всё ждёт вас в том саду!

Конфиденциальность и защита имени гарантированы…'

— Ну что там такое? — Не унималась Лена.

Я ещё раз перечитал странное послание и взглянул на маску.

— Кажется, меня пригласили на закрытую вечеринку, — ответил я. — Понять бы теперь, кто и зачем.