Приём отгремел, и все домочадцы, наконец, выдохнули.

Газетчики ещё пару дней мусолили «союз титула и таланта», а потом и их дифирамбы иссякли. Лена вернулась к накладным и поставщикам, Лидия Павловна — к эскизам и свадебным хлопотам, которые только начинались, отец — к своим заказам. А я вернулся туда, где меня всё это время терпеливо дожидался мой персональный противник.

Чёрный бриллиант лежал на бархате и, казалось, даже блестел гранями с издевательством.

— Ну здравствуй, — сказал я ему. — Соскучился?

Камень ожидаемо не ответил.

Следующие рабочие дни слились для меня в один длинный, безрадостный эксперимент. Я подходил со всех сторон, какие только мог придумать.

Сперва усилил каналы — влил в прозрачные алмазы вдвое больше прежнего, рассчитывая, что мощный поток всё же проскочит центр насквозь, и камень хоть что-то отдаст наружу. Алмаз принял двойную порцию с тем же ровным аппетитом.

Потом я перенёс фокус — сместил центр концентрации вязи, чтобы потоки сходились не строго в камне, а чуть в стороне, по касательной. Идея была красивая: пусть сила лишь скользит мимо, а камень подбирает остатки. Камень подбирать остатки не пожелал. Он развернул тягу и слизал весь поток целиком, как кот сметану.

Я поставил буферные крапаны — четыре платиновые лапки с микроскопическими вставками халцедона, чтобы те приняли удар на себя и сгладили подачу. Халцедон продержался секунды три, и всё стало по-прежнему.

Я даже попробовал раздробить нагрузку — раскидать её по всему кольцу мелких чёрных, чтобы центральный камень получал силу не напрямую, а отражённой, ослабленной. Поле мелких чёрных камней честно вспыхнуло. А затем включился большой камень — и снова сожрал всё.

Каждый раз — одно и то же.

— Александр Васильевич, — осторожно подал голос Холмский после очередного провала. Он давно бросил свою работу и теперь наблюдал за моими мучениями с жадным любопытством будущего артефактора. — А может, он всё же бракованный?

Я покачал головой.

— Нет, просто у него такая особенность.

Воронин у своего верстака хмыкнул в усы, но от комментариев воздержался. Вот уж не думал я, что один чудной камень решил устроить мне внеурочный экзамен на Грандмастера!

К концу той же недели заглянула Лена — с очередной накладной и выражением лица, которое я слишком хорошо знал.

— Саша, ты в курсе, сколько мы извели платины и халцедона на твои опыты?

— Примерно представляю.

— Не представляешь. — Она положила лист передо мной. — Я не жалуюсь, эксперименты — это нормально, на том и стоим… Но если через пару недель у нас не будет результата, я начну задавать неудобные вопросы. И ответы мне уже заранее не нравятся.

— Через пару недель будет результат, — пообещал я.

— Какой именно?

— Либо у нас будет яйцо, либо нервный срыв. Можешь начинать принимать ставки.

Лена фыркнула, но в её глазах мелькнула тревога. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы понять: так шучу я обычно только тогда, когда дело и правда плохо.

К концу недели я уже просто перестал считать попытки. Спал по три-четыре часа, ел когда придётся, чем доводил Марью Ивановну до тихого отчаяния. Она подкарауливала меня на лестнице с тарелкой и смотрела так, будто я не над камнем работаю, а нарочно себя в гроб загоняю.

— Александр Васильевич, голубчик, на вас же лица нет.

— Лицо есть, Марья Ивановна. Просто помятое.

— Вот сляжете — кто за вас этот камень будет мучить?

А на четверг был назначен урок с Сюем. И отменять его я не имел права — до Поднебесной оставалось всё меньше времени, а знал я всё ещё преступно мало.

* * *

Сюй явился точно к шести, как всегда, — с кожаной папкой под мышкой. А невозмутимое выражение его лица начинало вызывать у меня зависть.

Мы расположились в малой гостиной. На столе уже ждал чай в саксонском сервизе, и Сюй неспешно разложил свои листы.

— Сегодня, Александр Васильевич, я предлагаю разобрать застольный этикет, — начал он. — Порядок тостов при дворе устроен несколько иначе, чем в Российской империи. Кто пьёт первым, за кого, в какую сторону поворачивают чашу…

Я честно пытался слушать. Записывал, кивал в нужных местах, но строчки перед глазами расплывались, иероглифы складывались в орнамент, а голос Сюя доносился будто сквозь толщу воды. Наконец, я поймал себя на том, что несколько секунд тупо смотрю в одну точку и не понимаю, о чём вообще идёт речь.

Сюй замолчал.

Я поднял глаза. Он смотрел на меня — спокойно, внимательно, но без толики упрёка.

— Александр Васильевич, — произнёс он мягко. — Вы здесь, но мысли ваши блуждают где-то далеко отсюда. Я могу продолжить урок, но вижу, что сегодня от этого толку не будет. Что вас гложет? Вы можете поделиться?

Я хотел отмахнуться — мол, пустяки, недоспал. Но лгать Сюю было занятием бессмысленным: он читал людей так же легко, как я читал камни.

— Работа, — признался я. — Один заказ. Точнее, один камень.

И, сам не ожидая от себя такой откровенности, я рассказал ему о своей тихой войне. О чёрном бриллианте, который должен был стать сердцем «Сингулярности». О том, как он пьёт любую силу и не отдаёт ни искры. О целой неделе проб, каждая из которых ничем не заканчивалась ничем новым.

— Он создан, чтобы поглощать, — закончил я устало. — А мне нужно, чтобы он отдавал энергию в артефакт. И я уже всерьёз думаю, что эти две вещи не совместимы.

Сюй слушал, не перебивая. Потом аккуратно взял со стола чашку, сделал аккуратный глоток и поставил обратно.

— У нас говорят, — сказал он негромко, — что глупец строит плотину поперёк реки и удивляется, что его смыло. А мудрец поставит на этой реке мельницу, и её сила будет на него работать. — Он чуть улыбнулся. — Река не меняется, Александр Васильевич. Меняется тот, кто с ней работает.

Я печально усмехнулся.

— У меня не река, господин Сюй. У меня камень, который жрёт всё подряд.

— Это и есть река. Такова его природа, его путь. — Сюй провёл рукой над сервизом. — Вы целую неделю воюете с природой вещи. Заставляете её делать то, чего она делать не желает и не может. На Западе это называют упорством. У нас — бессмысленным упрямством, которое всегда ведёт к проигрышу. Вода точит камень не потому, что бьёт сильнее. А потому, что не спорит с его формой и не торопится.

Он снова пригубил чай.

— Вы спрашиваете, как заставить камень отдавать. А спросите иначе. Он хочет брать — прекрасно. Пусть берёт. Вопрос лишь в том, чтобы то, как он берёт, служило вам, а не против вас. Не ломайте природу вещи. Поверните её результат в свою сторону.

Он взял чайник и, не спрашивая, подлил мне чаю. Тонкая струйка послушно наполнила чашку.

— Видите? Вода не спорит с чашкой. Она просто заполняет то, что ей дают. — Сюй поставил чайник. — У нас есть старое изречение: полезна не глина сосуда, а пустота внутри него. Без пустоты в чашку нечего налить. Люди Запада ценят вещь по тому, что в ней есть. А половина пользы вещи — в том, чего в ней нет. В пустоте. В готовности принять. — Он чуть склонил голову. — Подумайте, Александр Васильевич. Может быть, ваш камень ценен не тем, что способен дать, а тем, что готов вобрать.

Я молчал. В голове что-то медленно сдвинулось — будто заело шестерню, а потом она со скрипом провернулась на один зуб.

— Звучит как тост, — сказал я наконец. — Красиво и непонятно.

— Тосты на то и нужны. — Сюй невозмутимо собрал листы. — На сегодня закончим. От вас сейчас всё равно толку, как от потухшей свечи. Подумайте над рекой, Александр Васильевич. А этикет никуда не денется.

— Подумаю, — пообещал я. И, как ни странно, не покривил душой.

* * *

Спать я, разумеется, опять не лёг.

Я сидел в кабинете при свете одной лампы, передо мной на контрольной платине лежал чёрный бриллиант, а в голове звучал голос Сюя: «Не ломайте природу вещи. Поверните её результат в свою сторону».

Всю неделю — да что там неделю, с самого первого дня — я делал одно и то же. Лил силу в камень и ждал, когда он наполнится и вспыхнет. Строил плотину. И каждый раз меня смывало.

Я смотрел на чёрную точку в центре пластины и попробовал думать не о том, как её победить, а о том, что она такое на самом деле.

Чёрная дыра.

Я ведь сам её так назвал. Сам выбрал имя — «Сингулярность». И всё это время воспринимал его как насмешку: мол, хотел сделать красивую метафору, а получил настоящую дыру. Но что, если имя было не насмешкой, а подсказкой?

Чёрная дыра не может светить. Светит другое. Светит то, что в неё падает: газ, пыль, обломки звёзд — всё, что закручивается вокруг и срывается внутрь по спирали, раскаляясь от чудовищной тяги. Сияет не сама бездна. Сияет дорога в неё.

Я медленно выпрямился.

Всё это время я пытался заставить камень быть источником. А он был не источником. Он был стоком. Воронкой. Насосом.

И если так — то не нужно ничего в него вливать и ждать отдачи. Нужно дать ему то, что он умеет: тянуть. Пусть тянет силу из окружающих камней — из прозрачных алмазов, из «хвостов галактики», из всего поля. Он будет тянуть её к себе по спирали — и вот эта-то спираль и засияет. Не центр. Дорога к центру. Сам процесс поглощения и станет светом.

Я схватил альбом.

Карандаш заскрипел сам собой. Я разворачивал прежнюю схему наизнанку. Раньше вязь гнала силу внутрь, к камню. Теперь я разворачивал стрелки — пусть камень сам вытягивает заряд из алмазных «галактик». Прозрачные нити вспыхнут не от того, что по ним льют, а от того, что по ним высасывают, — энергия понесётся по спирали к центру, и каждая нить будет гореть тем ярче, чем ближе к жерлу.

Оставался один вопрос. Самый неприятный. Камень выпьет поле — и что дальше? Высосет всё досуха, как высасывал каждый раз, и погаснет вместе с ним?

И тут шестерёнки в моей голове провернулись окончательно.

Петля.

Замкнутая петля. Обратный ход.

Камень тянет силу из поля — но эта сила не пропадает в нём навсегда. Из его собственного резервуара — а резервуар у этого камня бездонный, отец сам сказал — я выведу обратный канал. Тонкий, скрытый в вязи возврат, по которому часть запасённой силы будет уходить назад, в кольцо мелких чёрных, подпитывая поле. Поле снова отдаёт центру. Центр снова гонит часть назад. Круг замкнётся.

Значит, сток-двигатель. Камень, который сам себя будет кормить, потому что не умеет иначе.

Заряди один раз — и он закрутит этот маховик сам, тягой, заложенной в его природу. Будет вечно высасывать поле и вечно его подпитывать, и спираль не погаснет, пока цел контур. А тяга к носителю, та самая ласковая, что лезла ко мне по каналам, — ей просто некуда будет деться. Замкнутый круг не выпускает наружу ничего. Зверю незачем грызть руку хозяина, если перед ним бесконечная миска.

Я писал, зачёркивал, считал. Формула выходила уродливая, ни на что не похожая — артефактор старой школы перекрестился бы и сжёг такой чертёж. Контур, который работает не на наполнении, а на голоде. Который светит не потому, что отдаёт, а потому, что отнимает.

Где-то в середине ночи дверь скрипнула. Марья Ивановна, привлечённая светом из-под двери, заглянула с твёрдым намерением загнать меня в постель — и осеклась. Видок у меня, надо полагать, был не сонный, а наоборот, лихорадочный.

— Ой. — Она оценила обстановку. — Опять не спите.

— Не сплю, Марья Ивановна. Но сегодня — с удовольствием.

— Так я вам хоть чаю заварю. И пирога отрежу… — Она исчезла и через минуту вернулась с подносом. — Раз уж всё равно колдуете, так хоть не на пустой желудок.

И — поразительное дело — на этот раз я поел. Прямо за чертежом, роняя крошки на формулы. Голод, как выяснилось, прекрасно уживается с озарением, когда оно наконец-то правильное.

За окном начало сереть, когда я поставил последнюю точку.

На листе лежала «Сингулярность» — настоящая. И это уже была не красивая метафора. Это была инструкция.

* * *

Отца я поймал за утренним кофе.

Видок у меня, надо полагать, был соответствующий — небритый, с красными глазами и альбомом под мышкой, как у сумасшедшего изобретателя из дешёвого синематографа. Василий оглядел меня поверх чашки и отставил газету. По одному моему лицу он понял: ночь прошла не зря.

— Излагай, — сказал он. — Только сядь сначала, а то, боюсь, упадёшь.

Я сел и рассказал, к чему пришёл. Сбивчиво, перескакивая, тыкая карандашом в чертёж. Отец слушал молча, и по его лицу было трудно понять, понравилась ли ему эта идея.

— То есть, — медленно произнёс он, когда я выдохся, — ты предлагаешь построить артефакт, который сам себя ест.

— Который сам себя кормит, — поправил я. — Это разные вещи.

— Допустим. — Он постучал пальцем по столу. — Вопрос первый. Если он выпьет поле быстрее, чем твоя петля успеет его подпитать? Что тогда? Снова схема посыпется?

— Не успеет посыпаться, если обратный ход будет быстрее тяги. Я заложил возврат с упреждением. Камень ещё только тянется к мелким чёрным бриллиантам — а они уже подзаряжены из его же резервуара.

Василий хмыкнул, но кивнул.

— Допустим. Вопрос второй — начальный заряд. Откуда возьмётся первая искра, чтобы маховик закрутился?

— Из самого камня, — отозвался я. — У него внутри столько силы, что хватит на десяток таких яиц. Мне не нужно его наполнять — он уже полон под завязку. Мне нужно только открыть ему вентиль. И, кажется, я придумал, как это сделать. Нужен другой крупный бриллиант, который будет давать начальную искру и запускать процесс.

Отец покачал головой и снова углубился в изучение схемы.

— Ну, предположим, Саша. А что будем делать с тягой камня к носителю? С той, которая потянулась к тебе, когда ты давал импульсы. Где гарантия, что в замкнутом контуре она не найдёт лазейку?

— Лазейки нет. — Я ткнул карандашом в чертёж. — Петля замкнута. Камень не сможет тянуться наружу — у него под носом бесконечный круг, который вкуснее любого мастера. Сытому зверю охотиться лень.

— Хорошо. Последнее. — Василий всё никак не отступал, но это мне нравилось. Работа такого уровня требовала максимально критического подхода. — А если петля где-нибудь порвётся? Скол, трещина, неудачный удар — и замкнутый круг разомкнулся. Что сделает твой сытый зверь, оставшись без миски?

Я помолчал. Над этим я пока не думал.

— Тогда он потянется к ближайшему источнику, — признал я честно. — К тому, кто держит яйцо в руках.

— Вот. — Отец поднял палец. — Значит, контур должен успеть заглохнуть сам, едва петля нарушена. Не тянуться — а засыпать. Это обязательно нужно заложить сразу, на уровне вязи. Иначе Департамент Дениса твою красоту к показу не допустит. И будет прав.

— Согласен. Заложу, — кивнул я. И мысленно дописал в схему ещё одну строчку.

Отец долго молчал, разглядывая мой наспех сделанный чертёж. Я видел, как на его лице скепсис медленно боролся с надеждой. И надежда, кажется, побеждала.

— Знаешь, — сказал он наконец, — это против всех правил, которым меня учили полтора века нашего ремесла. Контур, работающий на голоде. Артефакт, который светит, отнимая. — Он покачал головой. — Любой Грандмастер старой школы выставил бы тебя за дверь, не вглядываясь в чертёж.

— Полагаю, мало какой Грандмастер старой школы держал в руках бразильский чёрный алмаз, — отозвался я.

Василий поднял на меня глаза и вдруг едва заметно усмехнулся.

— А ведь может сработать, — проговорил он. — Чёрт возьми, может…

Он встал, залпом допил остывший кофе и кивнул на дверь:

— Собирай заново малый контур на контрольной пластине, как в прошлый раз. Если эта твоя самопитающаяся ересь хотя бы продержится минуту — будем считать, что мы спасли заказ. А если нет… — он пожал плечами, — хотя бы выспишься. Потому что после этого я отправлю тебя на отдых.

— Заманчивое предложение, — сказал я. — Прямо не знаю, чего и хотеть.

— И вот что, Саша. — Отец задержался в дверях. — Даже если контур заработает, это ещё полдела. Малый контур — игрушка. А впереди само яйцо: поле в десятки камней, центральный в гнезде, обратный ход на всю эту махину. Там твоя петля поведёт себя иначе, у нас будут большие проблемы.

— Знаю, — сказал я. — Но сначала дай мне опробовать эту идею на практике. А там разберёмся и с яйцом, и с Дядей Костей.

— Разберёмся. — Он кивнул и добавил, уже выходя: — Поспи хоть пару часов. На свежую голову руки твёрже.

Спать я, разумеется, не собирался. Руки уже чесались взяться за резец.

Впервые за неделю я смотрел на чёрный камень не как на врага, а как на загадочный двигатель, который я наконец-то понял, как запустить.