— Их сиятельства будут ждать вас в оранжерее, — добавил лакей, выпрямляясь. — Если вам будет угодно.

Угодно мне, если честно, не было. Но и отказывать родителям своей возлюбленной тоже было невежливо.

— Передайте, что я сейчас подойду.

Лакей растворился так же бесшумно, как возник. А я огляделся и принялся пробираться к выходу из зала — что само по себе было занятием небыстрым.

По дороге меня дважды перехватили. Сначала баронесса Ларикова с дочерью на выданье — обе глядели на меня с почти что гастрономическим интересом. Я улыбнулся, поклонился, отвесил несколько комплиментов дамам, извинился и сбежал.

Затем снова возник старый князь Голицын со своим потускневшим перстнем и попыткой продолжить начатый разговор. Я твёрдо пообещал заехать на неделе.

Удивительное дело. Нынче за мной по залу гонялись маменьки с дочерьми, как за последним приличным женихом в губернии. Свет переменчив, как петербургская погода: утром тебя не замечают, к вечеру уже примеряют к дочкам. Я к этой перемене относился философски.

Наконец, я выбрался в анфиладу и пошёл на тёплый, влажный воздух, которым тянуло из дальнего крыла.

Оранжерея во дворце Ушаковых оказалась под стать всему остальному — высокий стеклянный купол, под которым жил собственный маленький юг. Величественно возвышались пальмы, в кадках цвели цитрусы, в фонтанчике журчала вода, пахло сырой землёй и сладкими цветами. После мраморного холода галереи здесь было душно, как в бане.

Да уж, идеальное место для разговора…

Самойловы ждали у дальней стены под гигантским раскидистым фикусом, в ветвях которого порхали маленькие экзотические птички — наверняка прихоть матушки Дениса. Она сама порой напоминала мне такую яркую и голосистую пташку.

Граф встретил меня с лёгкой улыбкой. А вот лицо его супруги, Анастасии Владимировны, оставалось гладким и непроницаемым, как полированный оникс. Аллы не было. Разумеется. Разговор, вероятно, должен был идти о ней.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга через влажный полумрак оранжереи — я на них, они на меня. Так двое мастеров-огранщиков разглядывают незнакомый камень, прежде чем взяться за инструмент: прикидывают твёрдость, ищут трещины, решают, с какой стороны приступать к работе.

— Ваше сиятельство, — я поклонился обоим, ровно настолько, насколько требовал их титул, и ни на градус ниже.

— Александр Васильевич. — Граф протянул руку. Я ответил на рукопожатие и заметил, что оно было крепким, однако он не пытался демонстрировать силу. — Благодарю, что нашли минуту. Понимаю, вечер у вас сегодня хлопотный — почти семейный.

— Для нашей семьи это праздник, ваше сиятельство. А праздничные приготовления в счёт хлопот не идут.

— Хорошо сказано. — Граф чуть прищурился. — Мы с Андреем Петровичем, к слову, давние приятели по охотничьему клубу. Я знаю Ушаковых не первый десяток лет. Серьёзный род, старый, надёжный. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Породниться с такими — большая удача.

— Тем радостнее оттого что этот союз построен на любви, — отозвался я.

Самойловы переглянулись.

— Видите ли, Александр Васильевич, — граф заложил руки за спину и качнулся с пятки на носок, — в наше время многие фамилии измельчали. Громкое имя, старый герб — а за ними пусто. Ни дела, ни силы, ни денег. Одна спесь да закладные. — Он поморщился, будто помянул кого-то вполне конкретного. — А бывает и наоборот. Имя новое, а порода — есть. Андрей Петрович зря рисковать не станет. Тем более что ваша сестра — действительно красавица, а вливание свежей крови всегда идёт на благо.

— Лишь бы кровь была хорошая, — сухо добавила графиня.

Я наградил её ледяным взглядом.

— Граф Ушаков не лошадь выбирает, — заметил я. — Впрочем, и там смотрят на самого коня, а не только на его родословную. Однако речь идёт о моей сестре, как вы уже подметили. И помимо красоты и фамилии, она обладает массой других выдающихся качеств.

Графиня нервно усмехнулась.

— А вы дерзкий, Александр Васильевич.

— Я честен ваше сиятельство. И очень ценю свою семью. Настолько, что буду защищать своих родных, даже если они сменят фамилию, — ответил я, глядя матери Аллы прямо в глаза.

Графиня выдержала мой взгляд, но притихла.

— А ведь ещё почти год назад, — продолжил граф, неспешно разглядывая меня, — имя Фаберже в свете произносили… скажем так, с разными интонациями.

— Произносили, — согласился я. — Но времена изменились. И статус — тоже.

Граф усмехнулся. Кажется, прямота ему нравилась больше, чем расшаркивания.

— А нынче ваше имя звучит при двух императорских дворах. — Он чуть склонил голову. — Правда ли, что сам император Поднебесной пригласил вас к своему двору осенью?

— Правда, ваше сиятельство. Приглашение получено, и мы с гордостью его приняли.

Граф кивнул с уважением.

— Высокая честь и высокая ответственность, — задумчиво произнёс граф. — Одно дело — порадовать своего государя. Другое — не уронить лицо перед чужим. При китайском дворе, говорят, церемоний больше, чем у нас за весь год. Один неверный жест — и ты уже не мастер, а варвар с запада.

— Потому к поездке мы и готовимся всерьёз, — ответил я.

— Разумно. — Отец Аллы посмотрел на меня с явным одобрением. — Многие на вашем месте понадеялись бы на одно мастерство. А вы, как я уже понял, наблюдая за вами, стратег, Александр Васильевич. Прошло меньше года с тех пор, как вы вернулись из Швейцарии, а уже столько сделали для своей семьи…

Я промолчал. Скромность в таких случаях говорит за тебя громче слов.

Тут в разговор вступила графиня.

— Александр Васильевич, я хочу поздравить вас, — произнесла Анастасия Владимировна. В её голосе всё ещё чувствовалось снисхождение, но его было заметно меньше, чем в день нашего знакомства. — Ваша сестра делает прекрасную партию. Денис Андреевич — достойнейший молодой человек, директор Департамента, наследник славного имени. Породниться с Ушаковыми — это… — она помедлила, — это дорогого стоит. Денис Андреевич мог выбрать дочь графа, барона или даже князя, но он выбрал вашу сестру… Это о многом говорит.

Вот оно.

Я смотрел в её спокойное лицо и почти физически ощущал, как в красивой голове матери Аллы щёлкают невидимые счёты.

Тук-тук-тук. Сын графа Ушакова берёт в жёны девицу Фаберже. Стало быть, Дом Фаберже отныне в родстве с одной из старейших фамилий империи. Стало быть, и сами Фаберже — уже не просто богатые ремесленники с громким именем и недавно полученным дворянским титулом, а люди, к которым ведут ниточки от графского герба.

— Благодарю, ваше сиятельство, — сказал я вслух. — Я и сам рад за сестру. Денис Андреевич очень любит её, и я считаю их прекрасной парой, которую ждёт блестящее будущее.

Графиня, к моему удивлению, улыбнулась. Да, это всё ещё была та самая идеальная светская улыбка, но в глазах матери Аллы я прочитал кое-что ещё. Она начала присматриваться ко мне внимательнее. И весь этот разговор в этой душной оранжерее был одним из этапов смотрин.

Я не мог её за это винить. Так уж был устроен её мир: в нём всё имело цену и место, и человек в том числе, пока не покажет иное. Анастасия Владимировна просто честно делала свою работу — старалась обеспечить своей единственной дочери самое лучшее будущее.

Беда была лишь в том, что в этой её бухгалтерии я до сих пор проходил под сомнительной графой — где-то между «перспективно» и «рискованно». Что ж, это тоже можно изменить.

Забавная вещь — человеческая память. И ещё более забавная — человеческое мнение.

Я стоял в этой душной оранжерее и с холодным удовольствием наблюдал за метаморфозой в режиме реального времени.

Меньше года назад, когда я впервые имел дело с Самойловыми, графиня Анастасия Владимировна смотрела на меня с презрением, как на источник проблем. И ни имперский конкурс, ни орден отца, ни даже дворянство и приглашение от императора Поднебесной ни на йоту не заставили её переменить мнение. Она видела перед собой только ремесленника. Талантливого, богатого — но ремесленника.

А потом граф Ушаков согласился женить сына на моей сестре — и всё, лёд тронулся.

Не мои талант и руки её убедили. Ей было плевать даже на то, что я стал самым молодым Грандмастером в истории Гильдии…

Но один-единственный граф, давший согласие на союз сына с моей сестрой, заставил Самойлову передумать. Потому что граф официально признал нас достойными союза. А раз это сделал Ушаков, то и остальные теперь должны были смотреть на нас иначе.

Я не обольщался. Ровней меня тут пока не считали — это было видно по тому, как графиня держала дистанцию, как взвешивала каждое моё слово.

Но кое-что изменилось. Раньше сама мысль обо мне как о возможной партии для их дочери была дикой. А теперь её, кажется, начали допускать. Пока с оговорками, пока вполголоса, пока «при определённых условиях». Но допускали.

Для Самойловых это был громадный шаг. Для меня — тоже.

— Что ж, Александр Васильевич. — Граф будто услышал мои мысли и решил подвести черту. — Вечер прекрасный, и держать вас дольше было бы невежливо. Скажу прямо, как привык. Вы человек серьёзный, и Дом ваш идёт в гору. Это видно. — Он чуть помолчал. — Когда вы вернётесь из Поднебесной, милости просим к нам в гости.

Я мысленно усмехнулся.

— Почту за честь, ваше сиятельство, — ответил я и поклонился. — Если вернусь с тем, с чем рассчитываю вернуться, — визит, надеюсь, выйдет приятным для всех.

Михаил Игнатьевич едва заметно кивнул.

Я давно заметил: в этой паре многое, если не всё решал не граф. Граф был прагматиком — он видел растущее дело, крепнущее имя, родство с Ушаковыми и складывал всё это в уме, как складывают столбик цифр. С ним мы, в сущности, наверняка могли бы договориться.

Но последнее слово было за Анастасией Владимировной — гораздо менее гибкой и более предвзятой. Самый крепкий орешек в этой семье носил женское платье. Сегодня я уяснил это окончательно.

Я откланялся и вышел из оранжереи в прохладу анфилады, чувствуя, как взмокшая под фраком рубаха липнет к спине.

В зале меня поймал отец. Я подошёл к нему, на ходу взяв с подноса лакея стакан воды — несмотря на открытые окна и прохладный вечер, в зале тоже было невыносимо душно.

— Ну как Самойловы? — тихо спросил Василий.

— Зовут в гости, но после Китая.

Отец медленно кивнул. Он понял всё без объяснений.

— Значит, ещё одна причина не опозориться в Поднебесной, — вздохнул он.

Я мрачно усмехнулся.

— Как будто их и без того было мало.

Мимо проплыла Лена — раскрасневшаяся, счастливая, уже в ушаковском жемчуге, который так ей шёл, словно она в нём родилась. Сестра поймала мой взгляд и остановилась возле нас.

— Ты чего такой загадочный? — шепнула она. — Опять что-то задумал?

— Любуюсь, — отозвался я. — Тебе идёт быть невестой.

— Ой, всё, — фыркнула Лена. — Иди веселись, заговорщик.

И уплыла обратно к жениху. А я, оглянувшись по сторонам и увидев несколько заинтересованных дамских взглядов, снова решил исчезнуть. На самом же деле мне хотелось поймать Аллу, пока её родители не вернулись в зал.

* * *

Аллу я нашёл не сразу. Точнее, это она меня нашла — я как раз отступил в боковую галерею, к высоким окнам, чтобы перевести дух от духоты и музыки, когда услышал за спиной знакомый голос.

— Прячетесь, Александр Васильевич?

Я обернулся. Алла стояла в полушаге, в свете старого витража, и сквозь цветные стёкла на её лицо ложились синие и золотые блики.

— Перевожу дыхание, — отозвался я. — Как выяснилось, ваши родители любят экзотические растения.

— О. — Она чуть улыбнулась. — Значит, они снова пытались вас обработать. Сочувствую.

— Пережил. Даже, кажется, с прибылью.

Мы стояли у окна, и между нами было ровно то приличное расстояние, какое полагается между молодым человеком и девицей на людях. Но галерея была пуста, музыка из зала доносилась глухо, и на минуту можно было сделать вид, что нас тут только двое.

— Маман весь вечер не сводила с вас глаз, — сказала Алла негромко. — А это, знаете ли, признак высочайшего расположения. Раньше она вас попросту не замечала.

— Я заметил перемену, — суховато ответил я. — Трудно не заметить. Меня сегодня удостоили целой беседы под фикусом.

Алла усмехнулась.

— И что фикус? Как он это пережил?

— Уцелел, к счастью. А ваш батюшка предложил вернуться к общению. — Я выдержал паузу. — После моего возвращения из Китая.

Алла опустила взгляд. Улыбка с её лица не ушла, но поблёкла.

— После Китая, — повторила она. — Значит, пока что всё останется как есть…

Она сказала это спокойно, но я уловил в её голосе усталость.

Её ведь тоже держали в неопределённости — взвешивали, прикидывали, примеряли то одну партию, то другую. Был ведь и Майдель, которого её матушка одно время прочила в зятья с упорством, достойным лучшего применения. Теперь о молодом бароне в их доме, кажется, предпочитали не вспоминать.

— Знаешь, что обиднее всего? — вдруг шепнула Алла. — Что моё мнение в этих расчётах никто не учитывает. Сперва имя, потом состояние, потом связи. А чего хочу я — это так, примечание мелким шрифтом, внизу страницы.

— В дворянских кругах это, увы, обычное дело, — отозвался я.

— А я не хочу так. — Она вскинула подбородок и на миг стала очень похожа на мать — тот же ледяной огонь полыхнул в её глазах. — Поэтому и жду. И, заметь, жду не партию. Не выгодный союз титула и таланта, как пишут в газетах. А вполне конкретного человека, который сейчас стоит и делает вид для всех окружающих, что обсуждает со мной погоду.

На это у меня, надо признать, готового ответа не нашлось. Что было редкостью — обычно я за словом в карман не лез.

— Я боюсь, что за время твоего путешествия родители снова найдут мне кого-то в женихи, — сказала девушка, и её тихий голос дрогнул. — Я боюсь, что ты не успеешь…

Я огляделся по сторонам и, убедившись, что за нами никто не наблюдал, накрыл ладонь Аллы своей.

— Я не могу отказаться от поездки. От того, как она пройдёт, во многом будут зависеть милости и от нашего государя. — Я говорил тихо и ровно, чтобы голос не выдал больше, чем следует. — Мы поедем туда работать, а не развлекаться. И как только выполним обязательства, вернёмся в Петербург. А там — свадьба Лены. Когда сестра станет Ушаковой, мы окончательно станем роднёй графам. И тогда даже твоей матушке будет уже не так просто отказать.

— Значит, ты всё рассчитал, — вздохнула она.

— Я ювелир, — пожал я плечами. — Я привык рассчитывать и знаю, что в иных делах спешка может привести к катастрофе. Граф Ушаков тоже поначалу не соглашался на желание Дениса жениться на Лене. Как видишь, мнение он изменил. И я смею надеяться, что смогу изменить и мнение твоей матери.

— А тебе самому не тяжело? — вдруг спросила она. — Всё время держать лицо. Всё время ждать. Ты ведь тоже не каменный…

— Иногда тяжело, — признался я.

И это, пожалуй, было самым откровенным, что я позволил себе за весь вечер.

— Но я знаю, ради чего всё это, — улыбнулся я. — А когда знаешь, держаться проще.

Она помолчала, а потом подняла на меня глаза.

— Я подожду, — сказала Алла просто. — Сколько нужно.

Я уже слышал эти её слова однажды. И, видит бог, помнил их лучше, чем расчёты по любому контуру.

— Я вернусь, — сказал я. — С тем, с чем нужно. И тогда мы перестанем разговаривать намёками.

Она коснулась губами моих, но тут дальнем конце галереи мелькнул чей-то силуэт — кто-то шёл в нашу сторону. Алла отступила на полшага, складки её платья качнулись, и между нами снова образовалось приличное расстояние.

— Мне пора, — шепнула она. — Мама хватится.

— Иди. — Я чуть улыбнулся. — Только не оборачивайся. У твоей матушки глаза на затылке, а мне прямо сейчас сложно держать лицо.

Алла тихо засмеялась и ушла, оставив после себя аромат нежности и цветочных духов. А я остался стоять у окна.

Ничего не было решено. Ни помолвки, ни обещаний, ни даже внятного разрешения. Всё то же «после Китая», всё та же отложенная партия. По всем расчётам — я не выиграл ничего.

И всё же дышать стало легче.

Потому что у нас появилось то, чего раньше не было.

Надежда.

А с надеждой, как и с хорошим камнем, можно работать.