Сентябрь в Петербурге редко балует теплом, но в тот вечер город словно решил сделать нам одолжение.

Воздух был мягкий, безветренный, с лёгким привкусом близкой осени, но без её обычной промозглой злости. Даже чайки над Мойкой, обычно горланящие без всякого повода, в тот вечер вели себя на удивление тихо, как будто и они прониклись торжественностью момента.

Идеальная погода для празднования триумфа. Зная его, Дядя Костя наверняка счёл бы град или ливень личным оскорблением и потребовал бы у синоптиков компенсации.

К «Англетеру» мы подъехали в половине восьмого — вся семья в двух автомобилях, потому что отец настоял на «появлении единым фронтом», как он выразился.

Лена в элегантном тёмно-синем платье и сапфировых украшениях из коллекции нашего Дома беспрестанно поправляла причёску, Лидия Павловна разглядывала фасад гостиницы скорее с профессиональным интересом — она всегда любила интересную архитектуру, а Василий Фридрихович хранил обычное спокойствие, за которым, как я знал, пряталось не меньше волнения, чем у всех нас.

У парадного входа уже толпилась пресса — целая шеренга фотографов за витым канатом, чуть поодаль расположились репортёры с микрофонами и камерами, готовые вцепиться в любого известного гостя.

Красная ковровая дорожка тянулась от тротуара до самых дверей «Англетера», освещённая с обеих сторон низкими фонарями. А парадный вход украшала гирлянда живых цветов умопомрачительной красоты и размеров. Дядя Костя явно не поскупился на антураж.

Едва мы вышли из машины, как вспышки фотокамер защёлкали с частотой, от которой у меня зарябило в глазах.

— О! Фаберже приехали! — услышал я гомон за канатом, помогая сестре выйти из автомобиля.

— Александр Васильевич! — Один из журналистов опасно свесился за перила и спешил завалить меня вопросами. — Правда ли, что ваш новый артефакт прошёл экспертизу Гильдии с рекордными показателями?

— Василий Фридрихович, как вы оцениваете шансы сына на место придворного ювелира после такого успеха? — атаковал второй отца.

— Скажите, «Сингулярность» — это действительно опасный артефакт, как писали в некоторых изданиях на прошлой неделе?

Вопросы сыпались один за другим, и я вежливо улыбался, не отвечая ни на один, — старая, проверенная тактика, которую мне ещё в прошлом сезоне подсказал Денис. Улыбайся, кивай, ничего не говори — и через минуту репортёры сами переключатся на следующую жертву.

Штиль, сопровождавший нас вместе с двумя охранниками отеля, деликатно, но настойчиво создавал для нас коридор, отсекая наиболее ретивых журналистов от прямого контакта. Один особенно упорный молодой человек с камерой попытался просунуться прямо под локоть Лене — но его тут же оттиснула в сторону широкая спина одного из охранников.

— Простите великодушно, — процедил охранник тоном, в котором сожалений было столько же, сколько в предупредительном выстреле. — Гостям должно обеспечить свободный проход. Все вопросы — в рамках пресс-конференции.

Ретивый журналист мгновенно оценил тон охранника и переключился на другого гостя.

Следом за нашей машиной подъехало такси высокого класса, из которого с явной неловкостью выбрались Воронин в непривычно строгом костюме, Егоров, застёгнутый на все пуговицы, и Холмский, выглядевший так, будто его насильно затащили в клетку с тиграми.

Я дождался мастеров, чтобы всем вместе прошествовать в здание отеля. Всё-таки мои сотрудники не были привычны к мероприятиям такого плана, и моё общество должно было вселить в них уверенность.

— Александр Васильевич, — тихо сказал Воронин, поравнявшись со мной у входа, — может, нам как-нибудь через чёрный ход? Неудобно как-то среди этой публики…

— Даже не думайте, — отрезал я. — Вы такие же создатели «Сингулярности», как и я. Константин Филиппович пригласил вас не из вежливости, а из глубочайшего почтения. Сегодня не только его праздник, но и ваш. Проходите смело.

Воронин что-то неразборчиво проворчал себе под нос, но подчинился, хотя выражение лица у него до самого входа оставалось таким, будто его вели не на приём, а на казнь — правда, весьма нарядную казнь, с шампанским и оркестром.

«Англетер» сиял так, что впору было щуриться.

Большой бальный зал, который обычно арендовали под менее пышные мероприятия, сегодня превратился в подобие малого дворца — хрустальные люстры, дорогие экзотические цветы в высоких напольных вазах, струнный квартет в углу, игравший что-то лёгкое и ненавязчивое. Мне в нос ударила смесь ароматов дорогих парфюмов, французского шампанского, свежесрезанных цветов и сигарного табака.

Блеск драгоценностей у собравшихся гостей не уступал, пожалуй, и императорскому балу — а местами, подозреваю, и превосходил его.

Ибо публика собралась пёстрая. Несколько старых дворянских родов — увидев нас, они приветливо кивали, некоторые даже подходили поздороваться лично, что ещё год назад было бы немыслимо.

Купцы первой и второй гильдий, депутаты Думы, несколько сенаторов, военные в парадных мундирах, увешанных орденами, и даже представители духовенства — все они приняли приглашение авторитета. И, разумеется, многие из них были коллекционерами.

Среди этой публики я отметил представителей и другого типажа. Это явно были коллеги самого Дяди Кости — характерные лица, дорогие костюмы и неизменные элегантные спутницы, годившиеся им в дочери, а порой и во внучки.

Самойловых, впрочем, не было — я отметил это почти сразу, скользя взглядом по залу. Графиня всё ещё пребывала в Неаполе, отбывая назначенное супругом изгнание. Но на подносе для карточек в холле я заметил учтивую записку от графа с извинениями и пожеланиями успеха.

— Смотри-ка, — тихо шепнула мне Лена, кивнув в сторону дальнего угла зала. — Ковалёв и Осипов уже тут.

Я обернулся. Действительно, глава Гильдии и легендарный Грандмастер стояли вместе, о чём-то негромко беседуя — оба с бокалами шампанского. Их окружили несколько коллекционеров, и разговор явно шёл о сегодняшней главной интриге — «Сингулярности». Дядя Костя решил сохранить тайну и собирался показать драгоценность лишь сегодняшним вечером.

А потом я увидел Дервиза.

Он стоял чуть в стороне от основной толпы, у одной из витрин с другими экземплярами из коллекции Дяди Кости, разглядывая экспонаты с немного скучающим видом. Одет он был безупречно, как всегда, — и, как всегда, эта безупречность отдавала холодным расчётом, а не щегольством. Заметив меня, артефактор коротко, но уважительно кивнул — словно между нами не было подозрений в промышленном шпионаже.

Признаюсь, на один миг я засомневался, не надумал ли лишнего о коллеге. Но что-то в его взгляде и манере держаться подсказывало, что моя интуиция не ошибалась.

Только ошибись. Только дай мне повод — и я выведу тебя на чистую воду.

Приветственный фуршет постепенно заканчивался, и гости начали стягиваться в сторону распахнутых дверей соседнего зала, где, судя по доносившемуся оттуда приглушённому гулу, должна была состояться основная часть вечера.

Демонстрационный зал обставили по всем правилам музейного искусства — витрины тянулись по периметру, верхний свет приглушили, а зональные светильники направили так, чтобы выгодно подчёркивать грани и блики выставленных изделий.

Я узнал несколько прежних работ нашего Дома, приобретённых Дядей Костей за последние годы. Конечно, мне было приятно, что сегодня отдавали дань уважения не только отдельным сотрудникам Дома, но и всей истории нашей семьи.

Но всё внимание собравшихся приковывал центр зала, где на возвышении, укрытая тяжёлым чёрным бархатом, в витрине из бронированного стекла ждала своего часа сама «Сингулярность».

Дядя Костя поднялся на небольшой подиум сбоку от возвышения — в безупречном фраке, сияющий довольной сытостью, какую человек может себе позволить, лишь когда его мечта, наконец, сбылась. Он оглядел зал с видом полководца, принимающего парад, и, кажется, никуда не торопился — Дядя Костя вообще не относился к людям, способным скомкать собственный триумф ради экономии чужого времени.

— Господа! Почтенные гости! — начал он, и его бархатный голос заполнил зал даже без микрофона. — Благодарю вас за то, что нашли время почтить этот вечер своим присутствием.

Он выдержал немного театральную паузу и продолжил:

— Многие из вас знают, что я много лет коллекционирую работы Дома Фаберже. С самой юности, попав на императорскую выставку в Эрмитаже, я восхищался их мастерством — тонкостью работы, безупречным вкусом, той особой магией, что заключена в каждом изделии. И вот однажды мне представилась возможность сделать собственный заказ…

Он обвёл взглядом зал, задержавшись на нас с отцом и матерью на секунду дольше, чем на остальных.

— Признаюсь, — продолжил он с лёгкой усмешкой, — я и не предполагал, что заказ обернётся чем-то настолько авангардным. Я просил создать для меня красивую и уникальную вещь. Но получил же нечто, чему, полагаю, ещё предстоит войти в учебники мировой артефакторики. И это, друзья мои, покорило меня даже больше, чем я мог рассчитывать.

По залу прокатился возбуждённый гул.

— Позвольте представить вам людей, благодаря которым это чудо появилось на свет, — сказал Дядя Костя, жестом приглашая нас подняться ближе. — Александр Васильевич Фаберже, автор идеи и глава проекта. Василий Фридрихович Фаберже, Грандмастер девятого ранга. Лидия Павловна Фаберже, автор дизайна. Сергей Петрович Воронин, старший мастер по металлу. Гемолог Егоров. И Николай Холмский, чей вклад в механику изделия сложно переоценить…

Каждое имя сопровождалось волной аплодисментов, и я видел, как Воронин, стоявший у самого края возвышения, покраснел до корней волос, а Холмский вытянулся по струнке, словно курсант на смотре.

Овации звучали долго — но по нетерпеливым взглядам, устремлённым на укрытое бархатом возвышение, было ясно: гости ждали главного.

— Александр Васильевич, — сказал Дядя Костя, поворачиваясь ко мне, — вы главный автор этого шедевра. Не откажите гостям в удовольствии — расскажите, что вас вдохновило.

Я вышел чуть вперёд, ощущая на себе сотни любопытных взглядов.

— Мысль о вселенной начинается с точки, — сказал я просто. — С точки бесконечной плотности, в которой рождается всё сущее. Мы назвали эту работу «Сингулярностью» ради красивого слова, а потому, что в её сердце лежит именно такая точка — активный чёрный бразильский алмаз, редчайший камень, способный не отдавать силу, а поглощать её. Это не мёртвый самоцвет, но камень с особой природой и уникальными свойствами. И нашей задачей было не переспорить его природу, а найти способ заставить её работать во благо. Мы придумали артефактный контур, где поглощение и есть источник света — так же, как материя, падающая в чёрную дыру, разгорается перед тем, как исчезнуть навсегда.

Зал слушал затаив дыхание — даже те, кто явно ничего не смыслил в артефакторике, кивали с видом заворожённых слушателей.

— Что ж, — сказал Дядя Костя, — полагаю, мы достаточно заинтриговали наших гостей. Пришло время явить им ваш новый шедевр.

Он подал едва заметный знак, и откуда-то сверху полилась тихая, торжественная музыка — струнный квартет заиграл что-то медленное, нарастающее, как в ключевой сцене кинофильма.

Бархат медленно пополз вниз, открывая взглядам гостей главный экспонат.

Яйцо стояло на простой подставке — закрытое, тёмное, матовое. Просто чёрный металл без единого блика, без единой видимой детали. Абсолютная тьма.

В первые мгновения по залу пробежал негромкий гул разочарования. Одна из дам за моей спиной тихо шепнула соседке: «И это всё? Но я ждала чего-то более впечатляющего…»

Другой голос, мужской, снисходительно заметил, что за такие деньги можно было бы ожидать хоть немного золота. Эх, дружище, знал бы ты, чего стоит создать такое покрытие…

Вспышки фотоаппаратов защёлкали вразнобой — репортёры снимали, невзирая на реакцию публики. В конце концов, разочарование тоже неплохо продаётся, если подать его с громким заголовком.

Дядя Костя же, судя по хитрой полуулыбке на его лице, наслаждался этим моментом ничуть не меньше, чем предвкушал следующий. Он умел держать паузу лучше иного актёра императорских театров.

Хозяин вечера подошёл к витрине, открыл дверцу и одним ловким, отработанным движением коснулся скрытого механизма.

Яйцо раскрылось.

Тонкие лепестки скорлупы разошлись в стороны, будто распускающийся цветок, и перед гостями открылась маленькая вселенная — спиральные рукава из прозрачных якутских бриллиантов, поле мелких чёрных камней, рассыпанное звёздной пылью, изумрудный узел на витке. А в самом центре — чёрное, бездонное сердце бразильского алмаза.

Зал ахнул разом — искренне, без наигранности, как ахают люди, увидевшие нечто, чего они прежде не встречали никогда в жизни.

— Константин Филиппович, — сказал я, поймав взгляд авторитета, — прошу, окажите нам честь. Активируйте его на правах первого и единственного владельца.

Он подошёл, взял с серебряного подноса тонкие белые перчатки, надел их и положил ладонь над яйцом. Едва заметным прикосновением он дотронулся до активирующего бриллианта…

В следующий миг в яйце загорелась первая искра. Спираль вспыхнула и потянулась к центру. Ядро жадно приняло первый импульс — и маленькая вселенная закрутилась, засияла, задышала.

Люди в первых рядах взволнованно охнули, и зал взорвался овациями — но не вежливыми аплодисментами, а настоящим, искренним грохотом ладоней, от которого зазвенели даже хрустальные подвески на люстрах.

Я стоял, наблюдая за реакцией гостей, — искушённые коллекционеры подступали ближе, разглядывая живую спираль с тем же азартом, что и Дядя Костя когда-то в нашей мастерской.

Кто-то из знатоков вслух восхищался игрой камней, кто-то допытывался у соседа, как вообще возможно добиться такой плавности движения света. Какой-то военный с орденской планкой заявил, что ничего подобного не видел даже на приёме у Шуваловой, и это, судя по реакции окружающих, было высшей похвалой из его уст.

— За Дом Фаберже! — провозгласил Дядя Костя, поднимая бокал, поднесённый ему официантом. — За их талант, их упорство и их безумную, прекрасную дерзость, благодаря которой родилось это чудо!

— За Фаберже! — подхватил зал, и звон десятков бокалов слился в один долгий, мелодичный аккорд.

Дальше вечер превратился в водоворот, из которого мне уже не суждено было выбраться до самого его окончания.

Аккредитованные журналисты обступили нас плотным кольцом, наперебой задавая вопросы. Светские дамы желали узнать секреты вдохновения. Коллекционеры — а их набралось не меньше десятка — интересовались, возможно ли заказать нечто подобное для собственных собраний, и я вежливо, но твёрдо объяснял каждому, что подобных активных чёрных алмазов в мире считаные единицы, а значит, и повторить «Сингулярность» буквально не выйдет никогда — разве что придумать что-то иное, столь же уникальное.

Один пожилой господин с орденом на груди и явно избыточным самомнением попытался было настаивать, что деньги решают любые вопросы редкости, — но, услышав в ответ вежливое «редкость, ваше превосходительство, тем и хороша, что не продаётся за любые деньги», предпочёл сменить тему и переключиться на менее болезненный для самолюбия разговор о погоде.

В разгар этой сутолоки к нам с Дядей Костей подошёл невысокий аккуратно одетый господин с изысканными манерами и лёгким акцентом, представившийся как представитель организационного комитета грядущей Всемирной выставки в Париже.

— Господа, — сказал он, слегка склонив голову и тщательно подбирая слова на русском языке, — то, что я увидел сегодня, превосходит всё, что готовится к представлению в следующем году. Комитет счёл бы честью для себя, если бы владелец и создатель этого шедевра согласились представить его миру в рамках нашей Всемирной выставки…

Я не сразу узнал в этом невысоком и аккуратном человеке фигуру, способную решать судьбу международных выставок, — настолько скромно он держался. Впрочем, судя по тому, как быстро вокруг него образовалось пустое пространство уважительной дистанции, остальные гости его прекрасно знали.

Дядя Костя посмотрел на меня коротким, но выразительным взглядом, полным того же азарта, с каким он впервые разглядывал вращающуюся спираль в нашей мастерской.

— Что скажете, Александр Васильевич? — спросил он.

— Скажу, что для Дома Фаберже это будет честью, — ответил я без раздумий. — При условии, что артефакт будет представлен именно как совместное достижение — заказчика и мастера.

Это был реверанс в сторону тщеславия Дяди Кости. Мне не сложно, а ему приятно вдвойне.

— Разумеется, — кивнул представитель. — Именно так мы это и видим.

— Тогда по рукам, — сказал Дядя Костя, протягивая руку. — Париж увидит настоящее чудо.

Зал вокруг нас снова взорвался аплодисментами — новость мгновенно разлетелась, передаваясь из уст в уста быстрее, чем я успел бы объяснить журналистам суть происходящего. Кто-то уже строил предположения о том, как отреагирует парижская публика на русское чудо, кто-то прикидывал даты выставки, а один особенно предприимчивый репортёр уже что-то строчил в блокноте, явно сочиняя заголовок для завтрашнего номера.

Я обвёл взглядом ликующую толпу — и снова наткнулся взглядом на Дервиза.

Он стоял всё там же, у витрины, и на этот раз даже не пытался изобразить вежливую заинтересованность. Лицо его на мгновение застыло — плохо скрытая гримаса, будто он только что откусил что-то на редкость кислое, — прежде чем он снова взял себя в руки и присоединился к общим аплодисментам.

Я не знал ещё, что именно означает это выражение. Но подозревал, что скоро узнаю.

А пока — пусть Дервиз стоит у витрины с кислой миной. У меня, признаться, не было ни малейшего желания портить себе вечер размышлениями о его затаённой досаде. В конце концов, зависть — не самое сытное блюдо, и тот, кто им питается, обычно первым и худеет — в переносном, разумеется, смысле. А в прямом — пусть подавится.

Дядя Костя тем временем уже увлёк меня к следующей группе гостей — какому-то важному чиновнику из министерства торговли, желавшему обсудить перспективы экспорта ювелирных изделий.

И я, бросив последний короткий взгляд на удаляющегося Дервиза, окончательно погрузился в водоворот вечера, который, обещал закончиться далеко не скоро.