Манипулятор довершил движение — и раздался короткий, сухой щелчок, словно переломили карандаш.

Виток внешней вязи лопнул. Я это увидел даже сквозь толстое искажающее стекло — тонкая серебряная нить дёрнулась и разошлась, оставив разрыв ровно там, где и планировали эксперты.

Дальше должна была решиться судьба всего испытания. И, чего уж скрывать, отчасти и моя судьба на ближайшие годы.

Я затаил дыхание. Отец рядом со мной, кажется, вовсе перестал дышать, а Денис стиснул рукав кителя так крепко, что пуговицы пились в кожу, оставив красные пятна.

Свечение спирали дрогнуло — всего на долю секунды, не больше. Это был тот самый миг, когда контур почувствовал разрыв и должен был решить, что делать дальше: попытаться дотянуть на остатках петли или сложить крылья и уснуть.

Ну же, алгоритм, давай!

Моя сторожевая нить сработала.

Пульс ядра — ровный, глубокий стук чёрного бездонного сердца — оборвался мгновенно, словно кто-то щёлкнул выключателем. Спираль разом потухла, от центра к краям, без единого остаточного мерцания, как если бы кто-то дёрнул рубильник и обесточил всё помещение. Изумруд налился было тревожной зеленью, но тоже успокоился, отпуская тягу.

«Сингулярность» замерла на подставке — тёмная, мёртвая, безопасная. Движение драгоценных галактик остановилось, перестали мерцать самоцветные звёзды. Сейчас артефакт напоминал мне спящего зверя, которого разбудили и тут же снова усыпили, не дав даже толком размяться.

Приборы отвечали на всё это ровным безобидным гулом — ни единого всплеска, ни единого тревожного писка.

— Реакция предохранителя — ноль целых восемь десятых секунды, — доложил технический ассистент, сверяясь с показаниями. — Отклика на держателя не зафиксировано. Никакой тяги силы за пределы контура.

В зале снова повисла тишина, но теперь уже совсем другая. Не напряжённая, не тяжёлая. Уважительная.

Осипов медленно снял очки, снова протёр их платком и, кажется, впервые за весь день позволил себе улыбнуться. Не широко, не открыто — ровно настолько, насколько это было уместно для эксперта-девятиранговика. Но я всё понял по его глазам — живым, молодым, полным вдохновения.

— Что ж, господа, — сказал он, обводя взглядом коллег. — На своём веку я повидал немало предохранительных схем. Хороших, посредственных, а порой и откровенно халтурных… Но такой быстрой и чистой реакции, тем более в артефакте Высшего порядка, я не видел ни разу.

— Ноль целых восемь десятых, — повторил Бельский, качая головой с явным профессиональным восхищением. — Это на грани физической скорости срабатывания артефактной защиты, Александр Васильевич. Быстрее уже, пожалуй, только у прямого магического рефлекса… Браво!

— Мы закладывали упреждение по всему второму слою специально, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже разливалось долгожданное тепло облегчения. — Разрыв в любой точке контура должен был отработан мгновенно, вне зависимости от того, где именно произошла поломка.

— Заложили и добились, — коротко подытожил Осипов. — Комиссия единогласна в выводах, я полагаю?

За стеклом закивали все шестеро сразу — даже тот самый честолюбивый младший эксперт, что весь день пытался поймать меня на противоречии, теперь смотрел на «Сингулярность» так же заворожённо, как и остальные.

— Господа, — сказал Ковалёв, поднявшись из-за отдельного стола, где он до сих пор молча наблюдал за ходом испытаний, не вмешиваясь в работу комиссии, — прежде чем мы разойдёмся, я хочу зафиксировать итог официально. Артефакт под названием «Сингулярность», созданный Домом Фаберже, прошёл полную независимую экспертизу Гильдии, включая нагрузочные испытания и контролируемый тест на разрыв предохранительного контура. Комиссия признаёт изделие безопасным для эксплуатации и не имеющим отклонений от заявленной технической документации.

Он говорил сухо, официально, но за этими канцеляризмами я расслышал нечто большее: облегчение человека, который тоже поставил свою репутацию на кон ради честной проверки — и не прогадал.

— Отчёт комиссии будет подготовлен в кратчайшие сроки, — продолжил Ковалёв. — Полагаю, дня три, не больше — формальности, подписи, печати. После этого Департамент сможет официально зарегистрировать артефакт и выдать свидетельство.

Денис, до того молча стоявший у дальней стены зала вместе с остальными сотрудниками Департамента, шумно выдохнул — на этот раз уже не пытаясь скрыть облегчение.

А дальше начались поздравления — искренние, без светской натянутости, какая обычно сопровождает подобные церемонии.

Осипов пожал мне руку с неожиданной для его возраста силой. Бельский хлопнул по плечу и заявил, что теперь ему точно придётся придумать что-то не менее выдающееся, если он всерьёз рассчитывает конкурировать со мной и дальше. Даже тот младший эксперт подошёл пожать руку, пробормотав что-то про «блестящую работу».

Отец стоял рядом — немногословный, как обычно, но по тому, как расслабились его плечи, я видел: тяжесть последних недель, наконец, свалилась и с него тоже.

Когда основная волна поздравлений схлынула, Осипов негромко тронул меня за локоть и отвёл в сторону, к окну.

— Александр Васильевич, — сказал он, понизив голос, — позвольте дать вам один совет, не для протокола.

— Внимательно слушаю, Григорий Константинович.

— Ваш обратный ход, эта противофазная петля — это не просто удачное решение под конкретный заказ. Это новый принцип работы, применимый далеко не только к чёрным алмазам.

Он посмотрел на меня поверх очков так же пристально, как изучал мои чертежи на заседании.

— В нашей среде это принято патентовать, Александр Васильевич. Особый вид огранки, замысловатый артефактный контур, новую схему вязи — всё это можно и нужно закреплять за собой официально, через Гильдию. Иначе не успеете оглянуться, как кто-нибудь другой присвоит принцип себе, слегка подправив формулировки, и вам же ещё придётся платить за право использовать свою идею…

— Я задумывался о патенте, — признался я честно. — Но сначала хотел убедиться, что Департамент пропустит изделие.

— Но раз комиссия одобрила, то поторопитесь, — настаивал Осипов. — Подайте бумаги до отъезда в Поднебесную. Дело недолгое, если документация уже готова, а у вас, я так понимаю, она в идеальном состоянии — комиссия сегодня в этом убедилась. Через несколько дней у вас будет не просто удачное изделие, а официально закреплённый за именем Фаберже принцип, которым сможет пользоваться вся Гильдия — но только с вашего разрешения и, разумеется, за соответствующее вознаграждение.

— Благодарю за совет, Григорий Константинович, — сказал я искренне. — Обязательно подам документы.

Большая часть комиссии разошлась в течение следующих десяти минут — эксперты собирали приборы, обменивались короткими репликами, кто-то уже что-то деловито обсуждал по телефону, явно спеша поделиться новостью с начальством.

Денис перехватил нас с Ковалёвым у самого выхода из зала.

— Иван Петрович, Александр Васильевич, — сказал он, — не могли бы вы уделить мне ещё немного времени? У меня в кабинете, если не возражаете. Есть вопрос, который стоит обсудить без лишних ушей.

— Конечно, Денис Андреевич, — кивнул Ковалёв.

Мы поднялись в его кабинет — просторный, но по-военному аскетичный, с одним-единственным украшением на стене в виде металлического герба Департамента. Денис закрыл дверь, предложил нам сесть, и сам опустился в кресло за столом, устало потерев переносицу.

— По поводу заявления, из-за которого всё это и случилось… — начал он. — Теперь, когда экспертиза подтвердила безопасность артефакта, Департамент обязан направить заявителю официальный ответ с итогами проверки. Формальность, но необходимая.

— Пусть отправляют, — пожал плечами я. — Хотя я сомневаюсь, что настоящий заказчик этого заявления представится своим именем для получения ответа.

— Разумеется, нет, — согласился Денис. — Но сама формальность требует соблюдения.

— Иван Петрович, — сказал я, — раз уж мы здесь втроём и без лишних ушей, я хочу рассказать Денису Андреевичу то же, что рассказывал вам в вашем кабинете. Про Холмского.

Ковалёв коротко кивнул, давая понять, что не возражает.

Я изложил Денису всю историю заново — шантаж, требование передать схему, чертёж с фатальными ошибками, который я лично подсунул через Холмского посредникам.

Денис слушал, всё сильнее хмурясь, и к концу рассказа его лицо приобрело то самое выражение, с каким он, должно быть, встречал самые неприятные доклады в своём ведомстве.

— То есть, — сказал он медленно, — заявитель, скорее всего, попытался воспроизвести схему по вашей фальшивке, не сумел и решил утопить вас репутационным скандалом взамен украденной технологии.

— Именно такая логика и напрашивается, — подтвердил я.

— У вас есть подозрения насчёт того, кто это мог быть? — спросил Денис уже совсем другим тоном — деловым, служебным. Сейчас он всё ещё не был моим другом. Сейчас Денис был директором Департамента.

— Косвенные, — сказал я. — Предполагаю, что это Дервиз. Слежка через его секретаря Краузе всплывала ещё в прошлом деле, с Бертальсом. А сейчас проявилась странная активность на аукционе конфиската, потом шантаж и Краузе, да и заявление было составлено с явным знанием технических деталей. Мой человек в «Астрее» вышел на Краузе, но доказать прямую связь с конкретным заказчиком пока не может — тот тоже не лыком шит и работает через посредников.

Денис быстро что-то записал у себя в блокноте.

— Это уже не просто заявление, Александр Васильевич. Это полноценный промышленный шпионаж с элементами шантажа и клеветы, — сказал он твёрдо. — Такими делами моё ведомство обязано заниматься всерьёз. Передайте мне всю информацию, которой располагаете. Я подключу смежные структуры. У нас больше рычагов для официального расследования, чем у частной охранной конторы, при всём уважении к «Астрею».

— С удовольствием передам, — сказал я без малейшего сожаления. — Я артефактор, а не детектив, Денис Андреевич. Разбираться в хитросплетениях чужих интриг — не моё призвание, и, признаться, я рад скинуть эту головную боль на людей, которым за это платят жалованье.

Денис невольно улыбнулся и взглянул на главу Гильдии.

— Гильдия окажет любое возможное содействие, — тут же сказал Ковалёв. — Обращайтесь, Денис Андреевич, в любое время. Я не меньше заинтересован в том, чтобы пресечь попытку шпионажа в нашем ремесле. И с удовольствием помогу вывести негодяя на чистую воду.

— Благодарю, Иван Петрович, — кивнул Денис. — Такая поддержка сейчас будет особенно ценна.

Мы разошлись у выхода из здания Департамента — Денис остался разбираться с бумагами, а мы с Ковалёвым и отцом вышли на улицу, где петербургское небо, вопреки утренней мороси, неожиданно прояснилось. Даже солнце соизволило-таки выглянуть и освещало лужи, в которых барахтались воробьи.

— Ещё раз поздравляю, Александр Васильевич, — сказал Ковалёв, пожимая мне руку на прощание. — Вы полностью оправдали мои ожидания. Всегда радостно видеть, когда в старых мастерских рождается достойный наследник, способный не просто продолжить дело предков, а продвинуть его к новым горизонтам.

— Благодарю вас за помощь, Иван Петрович, — сказал я.

— Это не было помощью, — тут же поправил меня Ковалёв, чуть нахмурившись. — Это была моя работа — обеспечить честную и беспристрастную проверку. Не путайте одолжение с исполнением долга.

— Тогда благодарю за то, с каким рвением вы отнеслись к своему долгу, — ответил я с лёгкой улыбкой. — И за оперативность, с которой вы всё организовали. Для меня это было крайне важно — и по срокам, и по существу.

Ковалёв коротко кивнул, принимая благодарность.

— Заезжайте как-нибудь на чай, Александр Васильевич, — сказал он неожиданно, уже поворачиваясь к своему автомобилю. — Без протоколов и экспертиз. Мне будет любопытно послушать о вашей китайской поездке, когда вернётесь.

— Почту за честь, Иван Петрович, — искренне отозвался я, тронутый этим предложением куда больше, чем показал.

Мы распрощались. Штиль и Василий уже ждали меня у машины, и по одному взгляду телохранителя было ясно: он давно всё понял по нашим с отцом лицам, и вопросов задавать не собирался.

— Домой? — коротко уточнил он, открывая дверь.

— Домой, — подтвердил я. — И что радует больше всего, с хорошими новостями.

* * *

В мастерской нас ждали.

Я это понял сразу, едва переступив порог, — Воронин сидел на своём табурете с таким видом, будто не работал последние два часа, а караулил у входа. Холмский вскочил, едва заметив нас с отцом, и замер посреди помещения, не решаясь спросить. Егоров тоже никуда не ушёл, хотя его рабочий день закончился.

Лена, узнав о нашем возвращении, тут же спустилась, а следом за ней в мастерскую заглянула и Лидия Павловна, вытирая руки о фартук — судя по всему, прямо от кухонных хлопот, в которые она ввязалась вместе с Марьей Ивановной.

Я оглядел собравшихся — всю нашу маленькую армию, что неделями недосыпала, воевала с чёрным алмазом, выверяла петли и полировала серебро до зеркального блеска, — и почувствовал, как к горлу подкатывает что-то тёплое и совершенно неуместное для сдержанного мужского голоса.

— Что ж, господа, — сказал я, стараясь звучать спокойно, хотя получилось скверно, и голос меня подвёл. — Счастлив сообщить вам, что «Сингулярность» прошла все испытания. Полностью. Включая тест на разрыв петли — предохранитель сработал меньше, чем за секунду, и ну пропустил ни единой искры тяги наружу. Комиссия во главе с Осиповым признала артефакт безопасным. Через несколько дней Департамент выдаст нашему детищу официальный сертификат.

Секунду в мастерской стояла тишина — будто все разом забыли, как дышать.

А потом Воронин крякнул так громко, что подпрыгнул лежавший рядом молоток.

— Слава те господи, — выдохнул он. — А я, признаться, всю неделю чувствовал себя так, как посватавшийся юнец…

Холмский издал что-то среднее между смехом и всхлипом облегчения — и я его прекрасно понимал. Парню в этой истории досталось едва ли не больше всех.

— Каждый из вас внёс в эту работу частицу себя, — сказал я, обращаясь уже ко всем разом. — Воронин выверял пары до кровавых мозолей на пальцах. Николай придумал второй слой контура для канделябров и не сломался, даже когда его пытались использовать против нас. Отец не спал сутками, доводя противофазу до идеала. Егоров до рези в глазах сравнивал и подбирал камни. А Лидия Павловна… Ох, страшно вспомнить, сколько раз ей приходилось переделывать модель после наших экспериментов. И, разумеется, отдельная благодарность моей сестре — железная Елена Васильевна сделала всё, чтобы мы могли просто работать, не думая о поставках материалов.

— О себе тоже не забудь, Саша, — улыбнулась Лидия Павловна.

Я пожал плечами.

— А я… просто был достаточно упрям, чтобы не сдаться раньше времени. Но без вас мои идеи ничего не стоят. Спасибо вам всем. Без каждого из вас этой победы бы не случилось.

— Ну будет вам, Александр Васильевич, — смущённо буркнул Воронин, отворачиваясь, но по его покрасневшим ушам было видно, насколько ему были приятны эти слова.

Лена уже командовала о накрытии столов, а Марья Ивановна ворвалась в мастерскую с подносом.

— Ну наконец-то! — воскликнула она, оглядывая всех присутствующих. — А то ходят тут неделями, как в воду опущенные, слова доброго не добьёшься! Сейчас всё быстро накроем, не извольте беспокоиться!

Стол накрыли по-простому, без парадной посуды и прямо в мастерской — жаркое, пироги, пара бутылок хорошего игристого и целая гора закусок. Разговор за столом шёл лёгко, вперемешку с шутками и байками о самых страшных моментах последних недель — теперь, когда всё позади, даже самые нервные истории звучали забавно.

Я улучил момент и вышел на мансарду с телефоном — набрать Дядю Костю. Новость такого масштаба стоило сообщить лично, а не через посредников.

— Александр Васильевич! — Голос Дяди Кости в трубке звучал бодро, будто он и не сомневался в исходе. — Ну что, порадуете?

— «Сингулярность» прошла экспертизу Гильдии, Константин Филиппович. Полностью, включая самые жёсткие испытания. Через несколько дней получим официальный сертификат от Департамента.

В трубке повисла короткая пауза — а потом раздался довольный смешок.

— Вот это новости! — воскликнул он. — Признаться, я ни секунды не сомневался, но приятно услышать подтверждение из первых уст. Жду не дождусь возможности любоваться своим сокровищем в собственном хранилище, Александр Васильевич.

— Осталось совсем немного, — заверил я.

— А знаете, — сказал Дядя Костя, — я ведь уже назначил дату приёма, как знал! Через две недели, у меня в «Англетере». Организаторы уже стараются, да и приглашения гостям разосланы. Обещаю, будет грандиозно — весь свет соберётся полюбоваться на новое сокровище моей коллекции.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся я.

— И на этот приём, Александр Васильевич, я приглашаю не только вас с семьёй, — продолжил он с явным удовольствием в голосе. — Всех ваших мастеров. Всех, до последнего подмастерья. Люди, которые сотворили такое чудо своими руками, заслуживают увидеть, как их работу оценит весь Петербург, а не только заказчик в узком кругу.

Я на мгновение замер, тронутый этим жестом сильнее, чем ожидал от человека его репутации.

— Это очень щедро с вашей стороны, Константин Филиппович.

— Пустяки, — отмахнулся он. — Считайте это моим вторым подарком к вашему успеху. До встречи через две недели, Александр Васильевич. И передайте вашим людям — пусть готовят лучшие костюмы. «Англетер» пережил многое, но такого вечера, полагаю, ещё не видал.

Я убрал телефон, опёрся о перила и посмотрел на вечерний сад, тонущий в сумерках.

Впереди было ещё много дел — патент, приём, отъезд в Поднебесную и расследование Дениса, которое рано или поздно должно было вывести на настоящего виновника всей этой истории. Но впервые за долгие недели я мог позволить себе просто постоять несколько минут, ни о чём не думая и слушая доносящийся из мастерской смех своей семьи и своих мастеров.

Заслуженная передышка. Редкая, но оттого особенно приятная гостья в моей жизни.