Ковалёв сдержал слово — комиссию он собрал уже на следующее утро, и, судя по составу, подошёл к делу предельно основательно.

Мне сообщили о заседании короткой запиской через секретаря Гильдии: явиться к полудню в хранилище Департамента, форма одежды деловая, документация при себе. Ни слова больше. Как будто меня приглашали не на экспертизу собственного детища, а на военный трибунал — с той лишь разницей, что подсудимым тут выступала не я, а симпатичный предмет серебра и углерода.

Ночь перед заседанием я провёл скверно — не потому, что сомневался в схеме, а потому, что сомневаться в собственной схеме и сомневаться в том, как её оценят чужие, предвзято настроенные люди, — вещи совершенно разные. Первое я всегда успешно лечил дополнительными расчётами — цифры не лгут. Второе же, увы, не лечится ничем, кроме ожидания.

Отец поехал вместе со мной, но всю дорогу мы молчали, что говорило о степени волнения красноречивее любых слов.

В приёмном зале Департамента нас встретил Денис — уже без своей обычной, чуть небрежной весёлости. Форменный китель сидел на нём безупречно, да и сам Ушаков выглядел собранным и готовым к любому исходу, но глаза всё же выдавали тревогу.

— Комиссия уже собралась, — сказал он тихо, пожимая мне руку. — Иван Петрович настоял на максимально авторитетном составе. Хочет, чтобы результат не смогли оспорить даже самые въедливые критики.

— И кто в составе, Денис Андреевич? — спросил отец.

— Сейчас сами увидите, — уклончиво отозвался товарищ и повёл нас в зал заседаний.

Первым, кого я увидел, войдя, был Осипов.

Легендарный Григорий Константинович сидел во главе стола с прямой спиной, несмотря на возраст, и разглядывал документы через толстые очки с таким видом, будто разгадывал не техническую схему, а сложную шахматную партию. Девятый ранг, старейший из живущих мастеров Гильдии, легенда, о которой многие артефакторы слышали ещё до того, как впервые взяли в руки резец.

И, что важно, — человеком Осипов был неподкупным. И в силу опыта, и возраста, и принципов. Сломать непредвзятость Осипова, запугать его или заставить смолчать не смог бы никто в этом городе, будь у него хоть три состояния и личная армия.

Рядом расположился Грандмастер Бельский. Он сдержанно кивнул мне, я поприветствовал его в ответ и прикинул, что именно Бельскому наверняка доверят самые жёсткие испытания. Как-никак он был не только Грандмастером-артефактором, но и боевым магом.

— Александр Васильевич, — сказал Осипов, поднимая на меня взгляд поверх очков. Голос у него был неожиданно молодой, звучный, будто позаимствованный у человека вдвое моложе. — Рад видеть вас снова. Жаль только, что повод нынче не самый радостный.

— Взаимно, Григорий Константинович, — отозвался я, пожимая протянутую руку — сухую, но на удивление крепкую. — Хотя, признаюсь, вашему присутствию в комиссии я рад больше, чем любому другому решению, которое мог принять Иван Петрович.

— Ковалёв не дурак, — коротко заметил Осипов, и в его голосе прозвучало нечто похожее на одобрение. — Позвал того, кого никто не сможет обвинить ни в предвзятости, ни в личном интересе. Мне терять нечего, Александр Васильевич. Разве что репутацию, на которую я работал шестьдесят лет — и уж поверьте, разбрасываться ею ради чьих-то тёмных игр я не намерен.

Он снял очки, протёр их носовым платком, неторопливо, словно у него впереди было всё время мира, а не строгий регламент заседания.

— К тому же, — добавил он, водружая очки обратно на нос, — мне теперь самому любопытно. За годы работы я перевидал столько ювелирных решений, что многие вещи давно перестали меня удивлять. А ваша схема, судя по документации, которую мне прислали на предварительное ознакомление, удивила. Нечасто такое случается в моём возрасте, Александр Васильевич. Я заинтригован.

Бельский поднялся и крепко пожал мне руку.

— Не подумайте, что я вас топлю тем, что сижу здесь, Фаберже, — сказал он с непривычной для наших встреч серьёзностью. — Я такой же кандидат, как вы, и как Григорий Константинович. Хотя и считаю, что мне не место при дворе. Но, поверьте, мне лично будет обиднее всего, если из-за подковёрных игр честная борьба за место императорского артефактора превратится в фарс. Государь, насколько я понимаю, всё равно вынесет решение только после вашей поездки в Поднебесную, так что сегодняшнее заседание к этой гонке никакого отношения не имеет. Сегодня мы просто мастера, оценивающие работу коллеги. Ничего больше.

— Полностью согласен, — сказал я, и, признаюсь, на душе у меня стало чуть спокойнее. Приятно вести дело с людьми, для которых понятие чести — не пустой звук из старых романов, а рабочий инструмент — такой же, как резец или паяльная лампа.

Василий расположился рядом со мной напротив стола комиссии. Мы договорились, что защищать проект буду я — всё же мне принадлежали основные технические идеи. Но поскольку отец тоже вложил немало сил в создание «Сингулярности», некоторые вопросы могли адресовать и ему.

Сотрудники Департамента расположились позади, тщательно фиксируя происходящее. Денис метнул на меня последний тревожный взгляд, но я кивнул ему, призывая не беспокоиться.

— Итак, господа, — сказал вошедший последним Ковалёв, — раз все в сборе, давайте начинать.

Глава Гильдии устроился за столом рядом с экспертами, и заседание объявили открытым.

— Александр Васильевич, — начал Осипов, разложив перед собой мои чертежи, — пожалуйста, разъясните комиссии своими словами принцип работы центрального узла. Не для протокола — для понимания.

Я коротко, но понятно изложил всю логику: активный чёрный алмаз использовался как сток, спираль каналов, обратная петля с упреждением, изумруд-противовес, парные противофазы для равновесия энергии.

— А если камень внезапно потребует больше, чем способна отдать петля? — тут же спросил один из младших членов комиссии, судя по знаку — седьмого ранга, явно назначенный, чтобы задавать дотошные вопросы. — Из каких предельных значений вы рассчитывали алгоритм?

— Я закладывал десятикратный запас относительно рабочей нагрузки, — ответил я. — Кроме того, это было проверено экспериментально, на стресс-тесте. Комиссии были предоставлены видеозаписи из нашей мастерской, на которых задокументирован процесс испытаний.

— А если петля порвётся физически, а не по превышению нагрузки? — вклинился Бельский. — Например, при механическом ударе.

— Для этого предусмотрен особый предохранитель, — сказал я. — Сторожевая нить пропущена по всему второму слою вязи. Она отреагирует на разрыв в любой точке и мгновенно остановит процесс.

— Мгновенно — понятие растяжимое, Александр Васильевич, — заметил Осипов, не поднимая взгляда от чертежа. — Как быстро осуществится реакция?

— Быстрее, чем камень успевает потянуться к держателю, — ответил я твёрдо. — Это мы проверяли отдельно.

— Проверяли на контрольной пластине, насколько я вижу — сухо уточнил Осипов. — А не на полноразмерном изделии с сотнями камней в поле.

Он был прав, разумеется. И этим уколом дал понять всей комиссии, ради чего они здесь сегодня собрались.

Вопросы сыпались ещё минут двадцать — острые, точные, без скидок на моё имя и репутацию. Кто-то из экспертов интересовался чистотой камня и возможностью скрытых включений, которые могли повлиять на работу, другие — устойчивостью вязи к перепадам температуры.

А самый молодой из младших экспертов и, судя по всему, самый честолюбивый из присутствующих, дважды пытался поймать меня на противоречии между двумя листами документации — и оба раза с явным разочарованием убеждался, что противоречий нет, просто формулировки в разных разделах описывают один и тот же процесс с разных сторон.

Я отвечал, стараясь держаться с максимальным почтением, хотя внутренне порой хотелось сорваться на что-нибудь менее академичное. Впрочем, комиссия делала свою работу так, как я сам просил Дениса, — жёстко и честно. Грех было злиться на людей за то, что они выполняют мою же собственную просьбу.

— Что ж, — сказал наконец Осипов, откладывая последний лист в сторону. — Вопросов у меня больше нет. Александр Васильевич, Василий Фридрихович, вы имеете право присутствовать при испытаниях в качестве наблюдателей. Без права вмешательства в процесс, без комментариев экспертам во время самих проверок. Вы согласны с этими условиями?

— Согласны, — сказал я. — Хотя, стоять и молчать, глядя, как ваши люди пытаются сломать моё детище, — то ещё удовольствие.

— Никто не обещал, что будет приятно, — невозмутимо заметил Осипов. — Впрочем, если изделие соответствует технической документации, то поводов для беспокойства у вас немного.

* * *

Зал для испытаний артефактов находился в подвальном ярусе хранилища Департамента.

Это было особое помещение с низким потолком и толстыми стенами, обшитыми чем-то похожим на свинец. В воздухе стоял запах озона — такой густой, что у меня запершило в горле с первого вдоха. Где-то в глубине помещения тихо гудели вентиляторы системы охлаждения — верный признак того, что здесь и раньше случались вещи, требующие принудительного отвода тепла.

Отделяла нас от рабочей площадки не простая стена, а полутораметровая полоса особого стекла — толстого, мутноватого по краям от вплетённых в него защитных контуров. За таким стеклом можно было пережить если не взрыв артиллерийского снаряда, то уж локальный магический выброс — вполне. Я невольно подумал, что не отказался бы от такого же стекла в собственной мастерской, хотя бы для спокойствия домашних.

Мы с отцом стояли у этого импровизированного окна. Денис держался чуть в стороне, формально — как представитель Департамента, на деле же — как человек, для которого этот вечер грозил обернуться либо облегчением, либо катастрофой.

— Ты в порядке? — тихо спросил я, заметив, как он то и дело поправлял и без того безупречно сидящий китель.

— В полном, — отозвался Денис, глядя прямо перед собой. — Просто немного волнуюсь. Как будто это меня сейчас будут проверять на прочность, а не твою «Сингулярность».

— В каком-то смысле так и есть, — заметил отец негромко. — Ваше имя тоже на кону, Денис Андреевич. Если что-то пойдёт не так, возможно, спросят и с вас.

Денис промолчал, но по тому, как у него дрогнула челюсть, я понял, что отец попал точно в больное место.

— Не переживай так явно, — тихо посоветовал я. — Не хватало ещё, чтобы кто-то из них счёл твоё волнение признаком нечистой совести, а не обычного человеческого сочувствия.

Денис глубоко вдохнул, медленно выдохнул и заставил лицо снова стать похожим на маску служебной невозмутимости — той, что я так ценил в нём с самого начала знакомства.

— Спасибо, — буркнул он. — Постараюсь выглядеть скучающим.

— Вот это уже лучше, — усмехнулся я. — Хотя, признаться, скучающим тут не выглядит никто из нас.

За стеклом тем временем шла подготовка. Комиссия в полном составе — Осипов, Бельский, Ковалёв и ещё четверо экспертов рангом пониже — окружила рабочий стол, на котором лежала «Сингулярность», уже освобождённая от транспортного контейнера и водружённая на специальную подставку с датчиками по всему периметру.

Свет в зале приглушили — не для эффектности, а чтобы приборы и глаза точнее фиксировали малейшие изменения в свечении контура.

Я почувствовал, как рядом со мной напрягся отец. Годы в мастерской приучили нас обоих к тому, что настоящая работа никогда не бывает лёгкой, но одно дело — рисковать своим временем и силами наедине с собой, и совсем другое — смотреть, как чужие руки препарируют твоё творение под прицелом десятка приборов и такого же количества скептических взглядов.

Атмосфера в зале была, мягко говоря, недружелюбной. Младшие эксперты держались отстранённо, будто заранее готовились найти изъян и предъявить его с профессиональным удовлетворением. Ни один из них не знал меня лично, ни один не был обязан мне ничем, кроме честной оценки — а честная оценка от людей, настроенных скептически по умолчанию, всегда даётся тяжелее, чем от друзей.

— Начинаем первый этап, — объявил Осипов, и голос его, усиленный акустикой зала, прозвучал так, будто открывал не испытание, а судебное заседание. — Активация на полную рабочую мощность. Наблюдаем динамику, фиксируем показания приборов.

Один из младших экспертов надел перчатки и положил ладонь над серебряным яйцом. Я поймал себя на том, что мысленно поправляю его хват, будто мог дотянуться сквозь толстое стекло и направить чужую руку. Глупое, но упрямое желание, словно оно сейчас могло что-то изменить.

Коротко вспыхнула искра. Загорелась артефактная спираль. И ядро жадно потянулось за силой.

Я стиснул кулаки за стеклом, хотя прекрасно знал, что происходит внутри контура, до последнего колебания. Знание не спасало от волнения — оно, как ни странно, только обостряло его.

Свет пополз по спиральным рукавам, разгораясь всё ярче по мере приближения к центру. Поле угольной крошки замерцало в такт. Изумруд налился зеленью, придерживая тягу.

Маленькая вселенная закрутилась над столом — ровная, живая, пульсирующая именно так, как задумывали мы с отцом бессонными неделями.

В зале стало тихо. По-настоящему тихо, и тишина эта была благоговейная, а не зловещая. Я видел по глазам Осипова. Ковалёва и Бельского, что поведение артефакта их впечатлило.

Но Грандмастера остались хладнокровными и не позволили восхищению сбить их с толку.

— Мощность растёт линейно, без скачков, — доложил один из технических ассистентов. — Резонансных пиков не зафиксировано.

Осипов медленно кивнул своим мыслям, разглядывая вращающуюся спираль с тем же выражением, какое я видел у Дяди Кости в нашей мастерской, — сосредоточенным, азартным, но сдержанным.

— Доведите до предела, — распорядился он. — Полная мощность, удержание не менее минуты.

Эксперт послушно повёл силу вверх. Спираль ускорилась, ядро забилось чаще, свет стал плотнее, гуще — и ни единого сбоя, ни единого фальшивого мерцания.

Минута, казавшаяся нам бесконечной, прошла в звенящей тишине.

— Держит, — сказал наконец Осипов, и в его голосе я впервые за весь день уловил нечто похожее на удивление пополам с профессиональным уважением. — Идеально ровно. Признаюсь, я ожидал увидеть в этом артефакте хоть какую-то нестабильность на данном этапе. Не увидел. Браво, Александр Васильевич…

Один из младших экспертов, до того державшийся с явным недоверием, что-то пометил в блокноте и позволил себе едва заметный кивок в мою сторону — первый признак того, что скепсис в этом зале начал таять.

Даже Денис за моей спиной выдохнул — тихо, но я услышал.

— Первый этап пройден, — объявил Осипов, обводя взглядом коллег. — Переходим ко второму. И это, господа, будет куда серьёзнее.

Я позволил себе на секунду расслабить плечи. Всего на секунду — потому что впереди было самое неприятное. Первый этап был экзаменом на отлично. Второй грозил стать экзаменом на выживание — в самом буквальном смысле этого слова.

Технические ассистенты принялись перестраивать установку под следующее испытание. Двое специалистов вынесли из соседнего помещения тяжёлый прибор на колёсиках, весь опутанный проводами и датчиками, и подкатили его вплотную к подставке — судя по маркировке на корпусе, что-то вроде регистратора магических всплесков повышенной чувствительности.

К подставке подкатили дополнительный узел — тонкий манипулятор с зажимом, предназначенный, судя по всему, для точечного, контролируемого повреждения оправы.

— Второй этап, — пояснил Осипов, повернувшись к стеклу, за которым стояли мы с отцом и Денисом, — самый серьёзный из всех запланированных сегодня. Намеренный разрыв петли обратного хода в контролируемых условиях. Мы проверим, действительно ли предохранитель усыпляет камень так быстро, как утверждает автор проекта.

Я почувствовал, как у меня пересохло во рту.

Это был тот самый сценарий, которого мы с отцом опасались больше всего ещё на этапе проектирования — не потому, что не верили в собственную схему, а потому, что цена ошибки в этом испытании была не абстрактной. Разорвётся петля, не сработает предохранитель вовремя — и чёрная дыра, изголодавшаяся по свободе, потянется за первой доступной силой. А ближе всего к ней в этот момент будет не кто-нибудь, а руки эксперта, держащего манипулятор.

Я невольно вспомнил ночь, когда мы с отцом впервые довели контур до предела на контрольной пластине — тогда риск был только наш, но мы не боялись. Сейчас же за моей спиной стояли посторонние люди из Департамента, а впереди, в этом холодном тёмном зале — комиссия, готовая зафиксировать любую промашку с абсолютной беспристрастностью. И между нами — толстое артефактное стекло, которое, как я надеялся, никогда не придётся проверять на прочность всерьёз.

И лишь сейчас меня укололо сомнение. Действительно ли я рассчитал всё? Всё ли учёл? Везде ли перестраховался?

— Готовность? — спросил Осипов, обводя взглядом коллег.

— Готовы, — коротко доложил эксперт у зажима.

Отец рядом со мной замер, стиснув перила ограждения так, что побелели костяшки. Денис за моей спиной снова перестал делать вид, что происходящее его не касается.

— Начинаем, — сказал Осипов.

Манипулятор пришёл в движение, и медленно, миллиметр за миллиметром стиснул зажим на одном из витков внешней вязи — том, что первым должен был принять на себя контролируемый удар.

Я смотрел на «Сингулярность» сквозь толстое стекло, чувствуя, как собственный пульс отбивает ритм куда быстрее, чем позволяла бы себе любая работа контура.

Зажим сомкнулся на нити, и весь зал одновременно затаил дыхание, ожидая, что покажут приборы в следующую же секунду…