Я гнал мощность дальше — туда, где приборов у меня, по сути, уже не было, один только собственный резерв да чутьё

Звон на границе слышимости не пропадал, но и не рос. Висел на одной ноте, тонкий, как комариный писк в темноте, и не двигался с места. Я вслушивался в него, как опытный механик вслушивается в шум в моторе.

Спираль неслась к центру плотным потоком света, ядро билось часто и глубоко, поле угольной крошки мерцало в такт, как приборная панель самолёта на форсаже. Изумруд держал тягу зелёным клином, и держал крепко — я чувствовал это через контур почти физически, будто упёрся в чужое плечо.

Ещё немного. Ещё чуть-чуть за красную черту.

Контур натянулся до предела, где всякая вещь либо ломается, либо доказывает, что имеет право называться шедевром. Я держал мощность на этой грани три секунды, пять, семь…

И начал плавно сбрасывать.

Незачем было ломать готовое изделие ради спортивного азарта. Я не собирался выяснять, где именно рвётся моя «Сингулярность» — мне хватило того, что она не порвалась там, где приложил усилие Грандмастер. Дальше можно было либо угробить работу нескольких недель, либо остановиться победителем. Я выбрал второе — трусостью это не считается, я называю это здравым смыслом.

Свет мягко улёгся обратно в спираль, ядро сбавило пульс, звон исчез без следа.

Я убрал ладонь и выдохнул. В мастерской с минуту никто даже не шевелился.

Первым не выдержал Воронин. Он крякнул, полез было за папиросой, но вспомнил, что курить в мастерской нельзя, и с досадой сунул её обратно за ухо.

— Александр Васильевич, — сказал он хрипло. — Я тридцать лет у вас работаю. Но впервые вижу такое.

— Второй раз я не собираюсь это повторять, — отозвался я. — Хватит с него одного испытания на прочность.

Отец стоял у моего стола, сложив руки на груди, и смотрел не на яйцо, а на меня — так, как смотрят не на удачливого паренька, а на равного, который только что доказал своё право именоваться таковым.

— Держит, — сказал он наконец. — Ты всё выверил правильно.

— Пожалуй, — согласился я.

Больше он ничего не добавил. Скупость на похвалу у Василия Фридриховича — фамильная черта, и я давно не ждал от него большего.

Холмский всё это время стоял, вцепившись пальцами в край верстака, и я видел, как на его лице сменялись эмоции: страх, что контур разнесёт полмастерской, азарт, восторг.

— Вот это и называется испытанием, Николай, — сказал я, заметив его взгляд. — Запомни этот момент. Красивая вязь на бумаге — это ещё не артефакт. Красивая ювелирная побрякушка — тоже. Артефакт — это то, что не рассыпается, даже когда его ломают всеми способами.

— Запомню, Александр Васильевич, — тихо отозвался он.

В этот самый момент дверь мастерской приоткрылась, и на пороге застыла Марья Ивановна с подносом в руках.

— Можно? — прошептала она одними губами, увидев бурю эмоций на глазах у мастеров. — Неужто вы победили эту свою каменюку?

— Не победили, Марья Ивановна, — улыбнулся я. — Мы нашли способ с ней договориться.

— Слава небесам! — выдохнула она и решительно двинулась к столу. — Ну раз так, то пожалуйте, господа, чаёвничать. Как знала, в большой посуде заварила…

Она разлила чай по чашкам, настойчиво вручила всем по пирожку, покосилась на чёрное яйцо с явным подозрением — как на зверя, который то ли приручен, то ли только притворяется, — и удалилась, что-то тихо бормоча себе под нос.

Я снял перчатки и оглядел «Сингулярность».

Красивая. Опасная. И уже почти законченная.

— Что осталось, господа? — спросил отец, отпив из чашки.

— Механизм крышки, — отозвался Холмский, тут же взяв себя в руки и вернувшись к деловому тону. — Ещё пара дней, и петли встанут окончательно. Полировка готова процентов на девяносто. Ну и потом финальная калибровка после сборки.

— Значит, три-четыре дня, — заключил я. — И можно приглашать заказчика.

— Только, Александр Васильевич, — сказал Воронин. — Вы этому заказчику объясните хотя бы, что оно живое. Ну, в смысле… с характером. Чтобы не начал сразу гонять на полную, забавы ради.

— Объясню, — пообещал я. — Хотя подозреваю, Константин Филиппович и сам разберётся быстрее, чем мы думаем. Люди его профессии умеют ценить уникальные и опасные вещи.

* * *

Дяде Косте я позвонил через два дня, когда механизм крышки, наконец, встал на место, Воронин закончил полировку, а отец убедился в правильности калибровки.

— Константин Филиппович, добрый вечер, — поприветствовал я. — Ваш заказ готов.

— Наконец-то! — В трубке послышался шорох, будто он подался вперёд в кресле. — Я желаю как можно скорее увидеть вашу работу. Сможете привезти ко мне в «Англетер»?

— Увы, пока это невозможно. — Я собрался с духом, готовясь к возможному недовольству. — Артефакт ещё не прошёл проверку и регистрацию в Департаменте, не получил статуса и сертификата. А значит, вывозить её из нашей мастерской я права не имею. По закону это уже не ювелирная безделушка, а мощный источник силы, и таскать такое по городу глупо и незаконно. Так что демонстрация состоится у нас, в мастерской.

Я ждал недовольного вздоха, но в трубке, вопреки моим ожиданиям, раздался довольный смешок.

— В мастерской Дома Фаберже? — переспросил он с явным удовольствием. — Александр Васильевич, да это же честь, о какой мечтает любой коллекционер! Одно дело — сидеть в отельном кабинете и пить коньяк с наследником ювелирного дома. Другое — заглянуть в самое сердце вашей кухни. Немногим такое позволено, я полагаю?

— Немногим, — согласился я.

— Тогда еду с удовольствием. Когда?

— Завтра к трём пополудни, если вам удобно.

— Вполне, — согласился он. — Буду ко времени.

На следующий день он и правда явился точно к трём — минута в минуту, словно и вправду сверял время по хронометру. Я встретил его у парадного входа и проводил наверх. У дверей мастерской остались двое его людей — крепкие, молчаливые, в скромных костюмах. Штиль встретил их взглядом, каким смотрят волкодавы на свору чужих псов — не враждебно, но с готовностью.

— Красиво у вас, — заметил Дядя Костя, с любопытством осматривая наш особняк, пока мы шли к мастерской. — Признаюсь, Александр Васильевич, приятно оказаться там, куда обычно посторонним хода нет.

— Вы не совсем посторонний, Константин Филиппович, — заметил я. — Вы заказчик. А заказчику нашего уровня положено видеть, как рождается его вещь.

Мастерская к его визиту была отмыта до блеска — идеальная чистота, инструменты разложены по местам, рабочие столы прибраны и протёрты.

Всех, кто работал над «Сингулярностью», я собрал заранее — хотел, чтобы и Дядя Костя увидел команду, которая превратила эскиз в реальность, и чтобы мои люди увидели первые эмоции заказчика.

Отец стоял у своего стола, спокойный и прямой, как обычно. Воронин переминался у верстака, старательно делая вид, что не нервничает, — получалось у него, впрочем, средне. Егоров расположился в стороне, скрестив руки на груди. Холмский держался чуть позади остальных и с любопытством смотрел на нашего заказчика.

— Прошу, Константин Филиппович, — сказал я, указывая на стол в центре мастерской, где на чёрном бархате лежало готовое яйцо. — Позвольте представить вам людей, благодаря которым эта вещь появилась на свет. Мой отец, Грандмастер девятого ранга Василий Фридрихович Фаберже. Сергей Петрович Воронин, старший мастер серебряного и платинового дела. Егоров, наш геммолог. И Николай Холмский, мой подмастерье, который отвечал за механику и часть контура.

Дядя Костя пожал каждому руку — крепко, с подчёркнутым уважением, без тени снисходительности, которая иногда проскальзывает у богатых людей при знакомстве с ремесленниками. Он умел, когда хотел, быть безупречно любезным. Воронин от такого рукопожатия слегка растерялся и покраснел, будто ему пожал руку сам государь.

— Приятно познакомиться с людьми, которые умеют делать невозможное, — сказал Дядя Костя, обводя взглядом мастерскую.

А потом он перевёл взгляд на яйцо, и в его глазах на мгновение мелькнуло то самое выражение, ради которого я и позвал его именно сюда — неподдельное, азартное предвкушение.

— Что ж, — сказал я, натягивая перчатки. — Приступим.

Я подошёл к столу, положил ладонь над яйцом и тронул запал.

Прозрачный якутский бриллиант вспыхнул короткой искрой. Чёрное ядро почуяло силу и потянулось за ней. Свет понёсся по спиральным рукавам к центру, разгораясь всё ярче, приближаясь к центру. Поле угольной крошки замерцало, подхватывая импульс. Изумруд налился густой зеленью…

Я довёл мощность до полной и придержал её ровно на той отметке, которую можно было демонстрировать без риска.

Маленькая вселенная закрутилась над бархатом. Свет тёк по спирали, превращая её в живую, пульсирующую галактику. Чёрное ядро билось ровно, как сердце спокойного зверя.

В мастерской стало очень тихо.

Дядя Костя не издал ни звука.

Я ждал восторженного вздоха, какого-нибудь «Боже мой!» или хотя бы удивлённо приподнятой брови. Но Константин Филиппович смотрел на вращающуюся спираль так, как смотрит опытный игрок на карты, только что раскрытые на столе. Ни единый мускул на его лице не дрогнул.

Он подался вперёд — на полшага, не больше, его глаза жадно скользили по контуру от ядра к полю, от поля к спирали, обратно к ядру.

— Александр Васильевич, — сказал он наконец, и в его голосе, обычно бархатном и ровном, я впервые за всё наше знакомство уловил лёгкую, почти неуловимую хрипотцу. — Скажите мне честно. Этот камень — тот самый, что я привёз из Бомбея?

— Тот самый, — подтвердил я. — Тот, что вы мне вручили в «Ротонде».

— А контур… — Он не отрывал взгляда от спирали. — Такой я не видел ни у кого. Нигде. Я ведь коллекционирую любопытные вещи не первый десяток лет. У меня было время, чтобы посмотреть на всё, что делают лучшие мастера империи и не только. Никогда не видел, чтобы чёрный алмаз работал таким образом.

— Потому что обычно он и правда особенный, — улыбнулся я. — Активные чёрные алмазы такого уровня встречаются раз в несколько десятилетий, и почти всегда их либо списывают в брак, либо держат как диковинку в закрытой коллекции, потому что никто не понимает, что с ними делать. Этот контур мы придумали заново, специально под ваш заказ. Самопитающаяся противофазная схема. Полагаю, второй такой в империи не найдётся.

— Второй такой не найдётся нигде, Александр Васильевич, — тихо поправил Дядя Костя. — Я это чувствую так же ясно, как вы чувствуете свои камни.

Он выпрямился, отступил на шаг и медленно обошёл стол по кругу, разглядывая яйцо со всех сторон — то щурясь, то склоняя голову, будто разговаривал с изделием на тайном языке.

Я украдкой взглянул на отца. Тот стоял неподвижно, с непроницаемым лицом, но по едва заметному движению его бровей я понял: Василий Фридрихович тоже отметил про себя, насколько сильно проняло нашего гостя.

Воронин у своего верстака едва слышно выдохнул, словно до этого момента не был до конца уверен, что мы угодили заказчику.

Наконец, Дядя Костя остановился напротив меня и медленно кивнул своим мыслям

— Погасите, пожалуйста, — сказал он тихо. — Я увидел достаточно, чтобы понять главное. Им можно любоваться бесконечно, но я отложу это до момента, когда мы с ним окажемся наедине в моём кабинете.

Я плавно свёл мощность на ноль. Спираль медленно поблёкла, ядро успокоилось, «Сингулярность» вновь стала просто красивым, тёмным яйцом.

— Что ж, Александр Васильевич, — сказал Дядя Костя, снимая невидимую пылинку с рукава — верный признак, что он собирался с мыслями. — Признаюсь, вы превзошли все мои ожидания. А я, поверьте, ожидал многого.

— Рад, что артефакт пришёлся вам по вкусу.

— По вкусу — это слишком скромно сказано. — Он усмехнулся, и в этой усмешке снова зазвучали прежние бархатные ноты. — Мы договаривались об определённой сумме, но я заплачу вам сверх оговорённого. Такая работа не имеет права стоить столько же, сколько обычное ювелирное изделие, будь оно хоть трижды красиво и создано Домом Фаберже. Это — произведение искусства, достойное отдельной выставки.

— Это крайне щедро с вашей стороны, Константин Филиппович, — сказал я. — Однако мы не настаиваем на доплате.

— Знаю, что не настаиваете. Именно поэтому и хочу отблагодарить вас и ваших мастеров, — сказал он не терпящим возражений тоном. — Но это не всё. Такой шедевр грех прятать в личном сейфе и доставать раз в год, чтобы полюбоваться в одиночестве. Я считаю, что этот артефакт нужно показать миру — хотя бы узкому кругу тех, кто способен оценить. Я устрою большой приём в честь этого приобретения. Большой приём, Александр Васильевич. И, разумеется, буду безмерно рад, если создатели осчастливят его своим присутствием.

Что ж, Дядя Костя не хотел прятать эту красоту, и я его понимал. Попади мне в руки такой артефакт, я бы тоже нашёл способ продемонстрировать его. Тем лучше для репутации Дома — очередной повод, чтобы имя Фаберже произносили с придыханием.

— Почтём за честь, — сказал я вслух.

— Теперь к делу более скучному, но необходимому. — Дядя Костя посерьёзнел. — Я хочу, чтобы все документы и сертификаты были оформлены безупречно. Происхождение камня, сертификаты мастеров, дата изготовления, вся артефактная паспортизация.

— Разумеется, — кивнул я. — Однако это займёт некоторое время.

— Пусть так, Александр Васильевич. — авторитет позволил себе лёгкую улыбку. — У меня есть мысль отправить эту вещь на ювелирную выставку. Не сразу, разумеется, — сперва пусть она поживёт у меня, порадует глаз. Такая редкость достойна того, чтобы о ней говорили и писали. А для выставки и вывоза все документы должны быть безукоризненны. Ни один придирчивый чиновник Департамента не должен найти к чему прицепиться.

— Сделаем в лучшем виде, — пообещал я.

— Договорились. — Дядя Костя протянул мне руку, и я её пожал. — Александр Васильевич, вы снова доказали, что результат стоит всех ожиданий и усилий. Не забудьте о приёме! Вы и все ваши мастера!

Он попрощался с отцом, снова пожал руку каждому из мастеров, что им особенно польстило, — и отбыл, оставив за собой лёгкий шлейф дорогого табака и одеколона.

Я проводил гостя лично. И едва машина Дяди Кости скрылась за поворотом, как ко мне подошёл Холмский.

— Александр Васильевич, — сказал он тихо, оглянувшись на дверь магазина, — можно вас на пару слов?

Я переглянулся со Штилем и кивнул ему.

— Поговорим у меня.

Мы поднялись в мой кабинет, я впустил Николая и Штиля и запер дверь.

— Опять звонили? — спросил я без предисловий.

— Да, сегодня утром. — Холмский нервно сглотнул. — Сказали, что терпение у них не бесконечное. Дали срок до конца недели. Если не передам схемы, обещали… — Он запнулся. — В общем, вы понимаете.

— Понимаю, — кивнул я. — Держи, передашь им это. Оставишь, где скажут. Делай всё по их инструкциям.

Я достал из кармана небольшую флешку и протянул Холмскому. Парень осторожно принял накопитель и уставился на меня.

— Что там? — неуверенно спросил он.

— Схема, — просто ответил я. — Выглядит подлинной от первой цифры до последней. Любой Грандмастер, бегло взглянув на неё, увидит красивый принцип и решит, что заполучил ключ к моей «Сингулярности».

— А на самом деле?

Штиль позволил себе короткую усмешку.

— А на самом деле, — сказал я с удовольствием, — упреждение обратного хода там смещено так, что петля будет не кормить поле, а обкрадывать его досуха. Две пары противофазы перепутаны местами — на полной мощности они не гасят разнобой, а раскачивают его, пока контур не порвёт в клочья. Изумруд сдвинут ровно настолько, чтобы не удержать тягу. А предохранитель я выставил так, что сторожевая нить попросту не успеет сработать вовремя.

Холмский медленно моргнул, осмысливая услышанное.

— То есть тот, кто это соберёт…

— Получит красивый фейерверк вместо артефакта, — закончил я за него. — И, если повезёт, останется только без бровей. В любом случае, повторить настоящую «Сингулярность» по этим чертежам не сможет никто. Даже если очень постарается.

Но это были не все сюрпризы. Я вспомнил о старом знакомом из «Астрея», которые помогал нам выйти на Бертельса. И подумал, что сейчас его волшебные программы лишними не будут. Так что тот, кто откроет схему на своём компьютере, оставит куда больше следов, чем рассчитывал.

Холмский смотрел на флешку в своей ладони так, будто она внезапно потяжелела в несколько раз.

— Так что можешь передавать со спокойной совестью, — заключил я. — Только подыгрывай им как следует.

Николай сжал флешку в кулаке и посмотрел на меня — сейчас в его взгляде уже не было того страха, с которым он приходил ко мне несколько дней назад.

— Александр Васильевич, — сказал он тихо. — Спасибо.

— Поблагодаришь, когда мы узнаем имя, — отозвался я. — А до тех пор — держи лицо и делай вид, что тебе до смерти страшно отдавать эти листочки. Актёр из тебя, конечно, так себе, но постарайся.

Холмский слабо улыбнулся и спрятал флешку в карман.