Картина складывалась — быстро, чётко и до отвращения ясная.

Кто-то охотился за технологией. За тем самым контуром, который мы с отцом выгрызали неделями, который не повторил бы ни один Грандмастер. И заходил этот злодей тоньше — через самого слабого и самого преданного. Через мальчишку, у которого есть то, что можно отнять.

Но этот мальчишка пришёл ко мне. Сам. Зная, что рискует Таней, зная, что я могу разозлиться, — пришёл и выложил всё.

Николай стиснул кулаки так, что побелели костяшки.

— Все эти дни только об этом и думал. Не спал, не ел, на петлях вон позориться начал — вы же заметили. Прикидывал и так, и эдак. Можно ведь было просто… отдать им расчёты. Тихо. И никто бы не узнал… Таня осталась бы цела, а я бы дальше делал вид, что всё хорошо.

Он поднял на меня глаза.

— А потом я вспомнил тот ваш урок. В самом начале, когда я только пришёл. Про камень, помните? Я тогда спросил, отчего вы не схитрили, хоть и могли, — а вы сказали, что мастер, который хоть раз себе позволил подлость, уже не мастер. И что своих не предают, даже когда страшно. — Голос парня дрогнул. — Вот я и не смог. Не смог тихо вас обокрасть, а потом смотреть вам в глаза. Уж лучше приду, скажу как есть — и будь что будет.

Я молчал.

Передо мной сидел выросший за эти дни на несколько лет мальчишка, которого ломали единственным доступным способом — через тех, кого он любит. Но он не сломался.

Это дорогого стоило. И это же делало всё только хуже — потому что теперь его беда стала моей.

— Ты не предал нас, — сказал я.

Холмский вскинул на меня глаза. Кажется, он ждал чего угодно — гнева, презрения, требования немедленно убираться вон, — но только не этого спокойного, будничного тона.

А я и правда был спокоен, но лишь снаружи.

Внутри у меня медленно, без огня и дыма, поднималась холодная злость. Та самая, что хуже любой вспышки гнева. Вспышка быстро гаснет, а эта волна оседает где-то под рёбрами и не уходит, пока дело не сделано до конца.

Вот она, цена громкого имени. Кто-то опять протянул руки к Фаберже. К моему подмастерью. К дочери человека, который продолжал держать слово, даже когда у него за это жгли заводы. К тем, кого я считал своими.

Это было ошибкой. Большой.

— Послушай меня, Николай, — сказал я, подавшись вперёд. — Внимательно послушай, потому что повторять не буду. Предатель — это тот, кто берёт деньги или спасает свою шкуру и молчит. Кто крадёт у своих и смотрит им в глаза как ни в чём не бывало. А ты пришёл, зная, чем рискуешь. Так что выбрось из головы это слово. Ты только что сделал ровно противоположное тому, чего от тебя хотят.

Холмский сглотнул.

— Но Таня…

— С Таней ничего не случится, — пообещал я. — Это уже моя забота, не твоя. Я займусь этим сегодня же. Слышишь? Сегодня.

— Александр Васильевич, но они же…

— Я всё понимаю. — Я не дал ему договорить. — Лучше, чем ты думаешь. У меня, к сожалению, богатый опыт работы с подобными людьми, Николай. Они привыкли, что жертва пугается и делает, что велят. Значит, пока нужно дать им то, что они хотят.

Парень смотрел на меня, и в глазах у него медленно проступала надежда вперемешку с непониманием.

— Что мне делать? — спросил он тихо.

— Пока — ничего особенного. — Я откинулся на спинку. — Подыгрывай и тяни время. Говори, что документация под замком, что доступ к ней у тебя бывает не всегда, что нужно скопировать осторожно, чтобы не заметили. Они наверняка люди терпеливые, подождут немного. Но ничего настоящего ты им не дашь. Ни листочка. Это ты понял?

— Понял.

— О каждом контакте докладывай мне. Каждый звонок, каждую записку, каждое слово. Ты теперь не один в этой игре. Нас двое. И совсем скоро станет больше.

Холмский кивнул. И вдруг, неожиданно для меня, потёр глаза тыльной стороной ладони — быстро, сердито, словно ему стало стыдно за минутную слабость.

— Я думал, вы меня выгоните, — пробормотал он. — За то, что у меня вообще есть это слабое место. Что из-за меня под удар попал весь Дом.

— Слабое место есть у каждого, у кого есть сердце. — Я поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Иди работай. Делай вид, что всё как обычно. И не смотри на меня такими виноватыми глазами!

Холмский встал, выпрямился. И посмотрел на меня уже иначе — собранно.

— Спасибо, Александр Васильевич…

— Поблагодаришь, когда всё кончится. — Я отпер дверь. — А кончится это тем, что некий господин очень пожалеет, что вообще ввязался в игру с Фаберже. Ступай.

Он вышел, а я остался стоять посреди закутка, глядя в стену.

Впрочем, поразмышлять мне не дали. Потому как через несколько мгновений в дверь протиснулась Марья Ивановна.

— Александр Васильевич, завтракать-то будете? Сюда подать или спуститесь?

— Спущусь, — отозвался я. — Дайте мне десять минут.

Домоправительница кивнула и вышла, а я опустился на стул и принялся чиркать карандашом по чистому листу.

План сложился у меня в голове ещё до того, как Холмский вышел.

Две задачи, и обе срочные.

Первая — обезопасить Овчинниковых. Таня — рычаг давления на Николая. Уберём рычаг — уже здорово развяжем себе руки.

Вторая — выяснить, кто заказчик. Наверняка он воздействовал на Холмского через посредников. Но нужно размотать этот клубок.

Я достал телефон и набрал Штиля.

Он возник в дверях через минуту — безмолвный и собранный, как всегда.

— Садись, — сказал я. — Дело серьёзное.

Я изложил всё коротко и без эмоций — Штиль не любил воды, да и сам умел отсеивать главное от шелухи. Телохранитель выслушал, не перебивая. Лишь в конце едва заметно дёрнул желваками — у него это означало крайнюю степень неодобрения.

— «Астрей»? — предложил он.

— «Астрей», — кивнул я. — Они Овчинниковых уже стерегли, когда Хлебников жёг их заводы. Контора знает и семью, и Москву. Подними все связи. Нужна тихая охрана Татьяны Павловны — так, чтобы она сама ничего не заметила. И присмотр за домом Овчинниковых. Но чтобы не светились ни перед семьёй, ни перед злодеями.

— Сделаю сегодня же. — Штиль помолчал. — А по заказчику?

— А вот по заказчику, — я побарабанил пальцами по столу, — у меня на примете человек поинтереснее «Астрея».

Штиль чуть приподнял бровь. Он понял, о ком я.

Дядя Костя.

Логика тут была простая. «Сингулярность» — его заказ. Активный чёрный алмаз, который он добыл мне через полмира, лёг в сердце этого яйца. И вся ценность будущего изделия — в его уникальности, в том, что повторить такой контур не сможет никто. А значит, если кто-то охотится за схемой, то это бьёт не только по мне. Это бьёт и по Дяде Косте, по его вложению, по его эксклюзивной игрушке.

Защита тайны «Сингулярности» была в его интересах не меньше, чем в моих. И связи у Дяди Кости были такие, каких нет ни у одной охранной конторы.

— Я с ним поговорю, — сказал я. — Аккуратно. Это и его игра тоже.

Штиль кивнул и поднялся. Но у двери задержался.

— А Крылов? — спросил он негромко. — Особая канцелярия таких дел не любит. Одно слово — и заказчика накроют за неделю.

Я качнул головой.

— Нет. Крылова беспокоить не будем. После той истории с маскарадом я и так хожу у Особой канцелярии в активах. Должником быть полезно ровно до тех пор, пока не задолжал слишком много. Кроме того, это не его уровень. Крылов вписался в маскарад только потому, что под удар шла родня Ушаковых, а Ушаковы ему дороги. А тут что? Промышленный шпионаж, грызня вокруг ремесла. Ни государственной измены, ни заговора, ни покушения на дорогих ему людей. Так что с этим мы разберёмся сами.

Штиль молча кивнул — кажется, такой расклад его устроил, — и вышел.

А я достал телефон и набрал Дядю Костю.

Он ответил после третьего гудка своим неизменным бархатным голосом:

— Александр Васильевич! Какая честь. Неужто яйцо готово?

— Почти, Константин Филиппович. Но я по другому делу. По неприятному. — Я говорил ровно, без нажима. — Кто-то решил, что чертежи «Сингулярности» должны быть не только у меня. И заходит грязно — через шантаж одного из моих мастеров.

В трубке повисла короткая пауза. А когда Дядя Костя заговорил снова, бархат в его голосе никуда не делся — но под ним явственно лязгнул металл.

— Вот как, — протянул он. — То есть некто желает наплодить копий с моего сокровища?

— Возможно.

— Этого я не люблю, — мягко сказал Дядя Костя. И от этой мягкости делалось не по себе. — Уникальное должно оставаться уникальным, иначе вся прелесть теряется. Вы правильно сделали, что позвонили, Александр Васильевич. Это и моя забота тоже.

— Мне нужно от вас одно, — сказал я. — Имя заказчика. Сам шантаж, полагаю, идёт через посредников. Но кто-то ведь дал поручение и платит. В этом городе мало людей, что берутся за такое по-крупному. Полагаю, вы сможете что-нибудь выяснить.

— Что ж, Александр Васильевич… Дайте мне несколько дней.

— Буду признателен.

— Сочтёмся. — Он усмехнулся. — Считайте это защитой моих вложений. А вы пока поберегите своего человека. И заканчивайте яйцо. Очень уж не терпится взглянуть на итог наших с вами страданий.

Он отключился, а я ещё с минуту сидел, глядя на телефон.

Два старых хищника только что почуяли одну добычу. И, признаться, я не хотел бы сейчас оказаться на месте того, кто эту охоту затеял.

* * *

К вечеру первая половина дела была сделана.

Штиль поднял старые связи в «Астрее», и контора взялась за работу — Овчинниковых там помнили хорошо. К ночи вокруг Тани уже ходили тихие, незаметные люди, а её дом и завод её отца взяли под ненавязчивый присмотр. Девушка по-прежнему ничего не подозревала — и слава богу. Меньше знаешь — крепче спишь.

Самого Павла Акимовича я предупредил лично.

Разговор вышел тяжёлый. Овчинников выслушал меня молча, и я почти физически чувствовал, как на том конце провода у этого крепкого, основательного человека окаменело лицо. Он слишком хорошо помнил прошлую войну. Помнил зарево над собственным заводом, помнил угрозы, помнил, каково это — когда по твоим близким бьют, чтобы добраться до партнёра.

— Опять, значит, — только и сказал он глухо.

— Опять, Павел Акимович. Но на этот раз мы их ждём и готовы. Таня под охраной, лучшей в столице. До неё никто и пальцем не дотянется. Даю вам слово.

— Верю. — Он помолчал. — Вашему слову, Александр Васильевич, верю, как своему. Один раз вы за нас уже встали, когда могли отступиться и умыть руки. Я ничего не забыл. А с моей стороны — что нужно? Денег? Людей? Скажите — всё дам.

— Ничего пока не нужно, кроме одного. Чтобы Таня жила как жила и не подавала вида, что знает о слежке. И чтобы вы держали ухо востро. Заметите чужих у дома, незнакомые лица, странные звонки — сразу мне или в «Астрей».

— Сделаю. — Он выдохнул. — И, Александр Васильевич… Коля-то наш — он ведь мог промолчать. Отдать им бумаги и спасти Таню, а нас всех подставить. А он пришёл к вам. Это… — Овчинников запнулся, подбирая слово. — Это правильный парень. Не ошиблись мы в нём.

— Не ошиблись, — согласился я. — Хороший у вас будущий зять растёт, Павел Акимович.

На том конце крякнули — не то смущённо, не то довольно, — и мы распрощались.

Я положил трубку и какое-то время сидел, глядя в окно на тёмную Большую Морскую.

Итак, Таня в безопасности, Овчинников начеку. Теперь можно было заняться второй частью.

Я придвинул к себе альбом для эскизов, взял карандаш и чистый лист.

Раз уж шантажисты так хотели заполучить чертежи «Сингулярности» — что ж, они их получат. Когда Холмский, помучившись для виду, «сломается» и сольёт им документацию.

Вот только это будут не совсем те чертежи.

Я работал до глубокой ночи, и работа эта доставляла мне особое, мстительное удовольствие. Я чертил полную схему контура — настоящую с виду, неотличимую от подлинной даже для опытного глаза. Спираль, обратная петля, два слоя вязи, изумруд-противовес, поле угольной крошки, сторожевая нить предохранителя. Всё на месте. Всё красиво.

И всё — обман.

Упреждение обратного хода я сместил так, что петля у того, кто соберёт по этой схеме, будет не кормить поле, а медленно его обкрадывать. Пары противофазы я аккуратно перепутал местами в двух узлах — и на полной мощности они станут не гасить друг друга, а раскачивать, пока контур не разнесёт. Посадку изумруда я сдвинул ровно настолько, чтобы противовес не удержал тягу чёрного камня. А параметры предохранителя выставил такие, что сторожевая нить попросту не успеет сработать.

Дьявол, как известно, прячется в деталях. А деталей в этой схеме я насовал столько, что хватило бы на целый легион демонов.

Любой Грандмастер, взявший эти листы, увидел бы общий принцип — да, активный чёрный алмаз как сток, обратная петля. Принцип красивый, не спорю. Вот только воспроизвести по нему рабочее изделие было невозможно. Собранный по этим чертежам контур красиво взорвётся на испытаниях.

Пусть обломают зубы.

А пока заказчик разгадывает эту схему, у нас будет время добраться до него. Я отложил карандаш и оглядел плоды трудов. Получилось убедительно.

Своих в обиду я не дам. А кто полез — пусть пеняет на себя.

* * *

Отца я к работе не подпускал двое суток.

Лекарь осмотрел Василия, послушал, померил что положено и вынес вердикт, который я и без него знал: переутомление, истощение резерва, нужен отдых и покой. Василию прописали укрепляющие капли, усиленное питание и категорически запретили браться за тонкую работу хотя бы пару дней.

Отец ворчал, что лекари вечно перестраховываются, что он и не такое выдерживал, — но мать встала насмерть, и Василий, к моему тихому удовлетворению, сдался. Двое суток он спал, ел отменную стряпню Марьи Ивановны в три горла и копил силы.

А на третий день объявился в мастерской — посвежевший, с прежним блеском в глазах — и потёр руки.

— Ну что, Саша. Хватит со мной нянчиться. Пора проверить, на что действительно способен твой контур.

— Стресс-тест? — уточнил я.

— Он самый. — Отец усмехнулся. — Как выражаются наши западные коллеги. Собрать всё начисто, дать полную мощность, а потом — гнать выше, пока схема не запросит пощады. Нам нужно знать, где у неё предел. Где трещит, где слабнет.

К полудню в мастерской собралась вся команда.

Яйцо лежало на бархатной подушке в центре рабочего стола — почти законченное, и от одного его вида захватывало дух. Воронин довёл оправу до совершенства, и теперь «Сингулярность» выглядела именно так, как мы её задумали.

На чернёной поверхности скорлупы раскинулась целая галактика. Спиральные рукава из прозрачных бриллиантов закручивались к центру, поле мелких чёрных камней рассыпалось между ними угольной крошкой, как звёздная пыль. По стихийным узлам теплились цветные акценты. Изумруд-противовес сидел на своём витке тёмно-зелёной каплей. А в самом сердце, в центральном гнезде, чернело ядро — тот самый алмаз, бездонный, как дыра в ткани мироздания.

Красиво. Чёрт возьми, до чего же красиво.

Воронин стоял, скрестив руки, и пытался казаться невозмутимым. Получалось плохо. Егоров переминался у стены. Холмский замер в своём углу — и снова с тем странным выражением, которое я теперь понимал куда лучше, чем два дня назад.

Парень смотрел на изделие, схему которого его принуждали украсть, и на лице у него боролись восхищение и тоска.

Даже Лена бросила свои накладные и пришла посмотреть.

— Ну, с богом, — сказал отец. — Саша, твоя схема — тебе и активировать.

Я надел перчатки, выровнял дыхание, положил ладонь над яйцом и тронул запал.

Прозрачный бриллиант вспыхнул короткой искрой. Чёрное ядро почуяло силу — и потянулось за ней, жадно, как всегда. Свет понёсся по спиральным рукавам к центру, разгораясь тем ярче, чем ближе к жерлу. Поле угольной крошки замерцало, подхватывая импульс. Изумруд налился густой зеленью, придерживая бешеную тягу.

Я повёл мощность вверх — к полной.

Спираль раскручивалась всё быстрее. Свет тёк по рукавам живой, пульсирующей рекой, ядро билось ровно и глубоко, как огромное сердце. Я ждал звона — того предательского, высокого дребезга на стыках.

Звона не было.

Выверенные отцом пары держали друг друга мёртвой хваткой. Где одна группа рвалась вверх — парная ей шла вниз и гасила пик собой. Диссонанс пожирал сам себя без остатка. На полной мощности «Сингулярность» жила и дышала — целая вселенная, вращающаяся на ладони, ровная и спокойная.

— Полная, — выдохнул я. — Держит.

По мастерской прошелестел общий вздох. Воронин выругался сквозь зубы — с восторгом. Отец смотрел на яйцо, и в покрасневших его глазах стояла гордость, которую он не считал нужным прятать.

Победа. Первая, тихая, наша — добытая неделями пота и бессонницы.

Но праздновать было рано.

— А теперь — на излом, — негромко сказал отец. — Гони выше, Саша. До предела. И ещё чуть-чуть за предел.

Я кивнул.

Все в мастерской замолчали разом. Воронин подобрался. Холмский подался вперёд. Даже заглянувшая на огонёк Марья Ивановна прижала полотенце к груди.

Я выровнял дыхание и начал раскрутку.

Мощность поползла за отметку полной. Спираль завертелась быстрее, свет в рукавах сгустился, ядро застучало чаще и тяжелее. Стрелка моего внутреннего измерителя медленно поползла в красную зону — туда, где ни одно изделие ещё не проверялось.

Выше. Ещё выше…

Контур натянулся, как струна. Я чувствовал, как в нём нарастает чудовищное напряжение — поле, ядро, петля, противофаза, всё работало на пределе и за пределом. Воздух в мастерской будто загустел. Где-то на самой грани слуха зазвенело — тонко, едва различимо.

Все затаили дыхание.

И я гнал мощность дальше — в неизвестность, к той черте, за которой схема либо выстоит, либо разлетится в прах.

Неужели выдержит?