Ключи от новой квартиры мне вручили с такой торжественностью, словно я приобрёл не в шесть комнат в доходном доме на Знаменской, а по меньшей мере Зимний.

Казённый служащий, приставленный к передаче имущества, оказался человеком обстоятельным до зубовного скрежета. Он трижды сверил данные моих документов с бумагами, дважды перепроверил все регистрационные данные лота, и только после этого повёл нас с Леной и Штилем наверх по парадной лестнице бывшего доходного дома Бадаевых.

Дом был хорош — это я отметил ещё с улицы.

Пять этажей, два внутренних двора, эркеры, между которыми с фасада на фасад тянулся широкий балкон. На щипце под самой крышей застыла каменная женская фигура с зодиакальным кругом — «печальный ангел», как её прозвали местные, а на самом деле богиня зари Аврора, разбрасывающая цветы. По фасаду и впрямь были рассыпаны майоликовые розы, маки, ирисы, а на кронштейнах колонн сидели каменные филины и взирали на прохожих с философским равнодушием.

Красиво. И, что важнее, добротно. Строили в начале прошлого века на совесть. И, если ничего не путаю, я даже застал проведение конкурса на архитектурный проект этого здания.

— Третий этаж, квартира угловая, — сообщил чиновник, отпирая высокую дверь. — Прошу, господа.

Дверь поддалась с тяжёлым скрипом, и в лицо нам пахнуло спёртым воздухом нежилого помещения.

Мы вошли в прихожую, и я едва не присвистнул.

Квартира была анфиладой — шесть комнат, следовавших одна за другой, как жемчужины в ожерелье. Сбоку мимо всех комнат тянулся коридор, откуда можно было войти в каждую из жилых комнат, а другая сторона дверей вела в хозяйственные помещения.

Окна угловых комнат выходили сразу на две улицы — на Знаменскую и на Жуковского, — и света здесь было столько, что даже сквозь немытые стёкла в комнатах стояло золотистое марево. Кухня, людская и прочие помещения выходили окнами во двор.

Потолки здесь были высокие, под четыре метра, с лепными плафонами. В гостиной я обнаружил мраморный камин, на котором скалились два каменных грифона. Соседнюю комнату украшала старинная изразцовая печь — добротная, но с выбитым углом: несколько изразцов отсутствовали, и реставратору предстояла кропотливая работа.

Лена медленно шла по анфиладе комнат, трогала ладонью стены, заглядывала во все помещения, и с каждым шагом выражение её лица становилось всё более деловым.

— Саша, — сказала она наконец, остановившись посреди гостиной. — Ты понимаешь, что мы сейчас натворили?

— Купили квартиру, — отозвался я.

— Мы купили бриллиант по цене кварца! — воскликнула сестра. — Шесть комнат, и это только жилые! Угловое расположение, анфилада, лепнина, камины… Дом с историей, с именем. Да за такую квартиру в нормальное время просили бы тысяч восемьдесят, а то и сто. А мы взяли за сорок четыре, даже с тем, что этот Дервиз задрал своими торгами цену…

— Здесь нужен ремонт, — напомнил я. — Печь вон без угла, да и полы придётся перестилать. Паркет в ужасном состоянии…

— Печь и паркет — это сущие мелочи для такого жилища! — Лена отмахнулась. — Изразцы подберём, у меня есть связи в академии, где готовят реставраторов. Проводку — да, придётся обновить, стены освежить, полы перебрать… Тысяч за десять-пятнадцать управимся. А на выходе получится тысяч двадцать-тридцать прибыли, если решишь продавать. — Она прищурилась. — Но ты ведь не решишь?

— Не решу, — отозвался я.

Чиновник, всё это время топтавшийся в дверях, деликатно кашлянул и протянул мне кожаную папку.

— Оставшиеся документы, Александр Васильевич. Свидетельство, паспорт недвижимого имущества, выписки из жилищного департамента, акт передачи… Извольте проверить и расписаться. И, разумеется, ваши ключи…

Я расписался, где было велено, принял тяжёлую связку ключей и пожал чиновнику руку. Тот ещё раз поздравил меня с приобретением, пожелал всех благ и наконец-то откланялся, оставив нас с Леной и Штилем в гулкой и пустой квартире.

Я прошёл к угловому окну гостиной — туда, где эркер выходил сразу на обе улицы.

Внизу жила бурной жизнью Знаменская. Дребезжал трамвай, спешили по своим делам прохожие, у соседнего подъезда дворник лениво гонял метлой начавшую опадать листву. Столица суетилась, а я стоял над городом, в собственной пустой квартире, вдыхал её спёртый, нежилой воздух — и, чёрт возьми, мне это нравилось.

Свой угол.

Не комната в семейном доме, пусть и любимом. Не наследство, которое когда-нибудь перейдёт ко мне по бумагам. Теперь у меня появилось нечто своё. Место, которое я обустрою под себя до последнего гвоздя и куда после ремонта не стыдно будет привести даже Аллу.

Расположение — лучше не придумаешь. Пятнадцать минут пешком до родителей и до мастерской. Весь город под боком…

Я и правда был городским человеком. Левашово с его тишиной, прудом и стрекозами — это для Лены. А мне нужен был камень, шум и грохот трамваев под окнами. По крайней мере, в ближайшие лет двадцать.

Лена неслышно подошла и положила мне руку на плечо. Я обернулся — и с удивлением увидел, что глаза у сестры были на мокром месте.

— Ты чего? — спросил я.

— Да так. — Она шмыгнула носом и отвернулась к окну. — Знаешь… Когда вы с папой переписали на меня Левашово, я ведь сначала так обрадовалась, а потом мне стало стыдно.

— С чего вдруг?

— С того, Саша. — Лена смотрела на улицу, не на меня. — У тебя ведь не было своего угла. Совсем. Дом на Морской — папин, и да, рано или поздно он отошёл бы тебе. Но это «рано или поздно», и я знаю, что мы оба не хотим, чтобы этот момент когда-либо настал… А я взяла и забрала Левашово — единственное место, которое при жизни родителей могло стать твоим. И всё это время в глубине души чувствовала, что отняла у тебя что-то важное, что это нечестно…

Вот оно что. Я-то думал, сестрица давно отпустила ту историю.

— Брось, — сказал я мягко. — Я знаю, как ты любишь Левашово. Ты там была счастлива каждое лето. Отдать его тебе — это меньшее, что я мог сделать.

— Но ты остался ни с чем…

— А теперь уже не ни с чем. — Я обвёл рукой пустую гостиную с грифонами на камине. — Теперь у меня есть свой укромный уголок. Да, придётся в него вложиться. Но мне нравится эта квартира, Лена. По-настоящему. И в городе мне будет куда лучше, чем на даче. Ты же знаешь — я зачахну в той тишине уже через неделю.

Лена, наконец, повернулась ко мне. И, кажется, успокоилась — впервые с того воскресенья в Левашово. И наверняка она уже прикидывала, что когда-нибудь этот дом перестанет быть холостяцким.

Я не стал её разубеждать.

Мы обнялись — крепко, как в детстве.

— Ладно, — сказала сестра, отстраняясь и решительно вытирая глаза. — Хватит сырость разводить, а то по стенам плесень пойдёт. Слушай, а хочешь, я займусь ремонтом, пока ты будешь в Китае? Найму людей, прослежу за всем лично. Уж я-то рабочим спуску не дам, обещаю.

Я представил Лену, нависшую над бригадой маляров с описью в руках, и мне стало почти жаль этих несчастных.

— О, я уже им сочувствую, — усмехнулся я. — Но давай отложим ремонт до моего возвращения. Я хочу сам всё продумать, до мельчайшей детали. Это место я буду обживать, не спеша.

— Как знаешь. — Лена пожала плечами, но улыбнулась. — Бриллиант по цене кварца, надо же. Иногда, Саша, справедливость и правда может восторжествовать совершенно неожиданным образом… Хоть какая-то компенсация от этого Фомы за наши нервы.

Я только хмыкнул. Чего у моей сестры было не отнять, так это умения свести любую сентиментальность к чистой бухгалтерии.

* * *

К работе над яйцом мы вернулись в тот же вечер — и следующие двое суток мастерская жила в особом режиме.

Отец работал уже третьи сутки.

Я застал его всё в той же позе, в какой оставлял утром: сгорбленным над макетом, с лупой в глазу, с тончайшим щупом в пальцах. Он выверял парные гнёзда — медленно, по одному, сводя отдачу каждой пары зеркально к соседней. Работа была адская и требовала предельной концентрации. Чтобы свести одну пару, требовалось иногда по часу — а таких пар были десятки, почти сотня.

Вокруг отца стояли остывшие чашки, и с утра их стало на четыре больше. Кофе он пил, кажется, уже не ради бодрости, а просто чтобы было чем занять руки в перерывах.

— Не подходи близко, — буркнул он, не отрываясь от очередной пары. — Лучше даже не дыши.

— Сколько осталось?

— Девять пар. — Василий разогнул спину, и я услышал, как у него хрустнули позвонки. — К утру добью. Если, конечно, никто не будет стоять над душой.

Я понял намёк и отошёл к своему столу.

У меня была своя часть работы — второй слой вязи. Противофазные каналы, что свяжут выверенные отцом пары, и фазовая подстройка ядра. Дело не менее тонкое, но хотя бы не такое монотонное. Я клал вязь поверх основного контура, виток за витком, и каждый раз сверялся с отцовскими отметками: эту пару он уже свёл, эту ещё нет, к этой не лезть.

Мы работали молча, спина к спине, два Грандмастера в режиме выживания и отчаянной срочности. Марья Ивановна возникала в мастерской каждые два часа — с подносом, на котором дымилось что-нибудь горячее, — и не уходила, пока не убеждалась, что хоть кусок, да был съеден. Отца, который от усталости забывал есть напрочь, она подкармливала чуть ли не с ложки, ворча при этом так, что слышно было на лестнице.

— Это ж надо так себя извести, — причитала она, подсовывая отцу тарелку. — Василий Фридрихович, голубчик, на вас лица нет! Вы ж не двужильный!

— Двужильный, Марья Ивановна, — отзывался отец. — Грандмастер девятого ранга обязан уметь работать в самых изматывающих условиях.

Лидия Павловна в эти дни взяла на себя встречи с заказчиками. Она спокойно, без суеты, принимала клиентов на первом этаже, выслушивала пожелания, записывала, обещала, что мастера займутся, как только освободятся.

Но она за нас тревожилась. Я видел это в мелочах — в том, как мать лишний раз заглядывала в мастерскую под пустяковым предлогом, как задерживала взгляд на сгорбленной спине отца. Но вслух она не проронила ни слова. Она знала: оторвать его сейчас от работы невозможно. Можно только следить, чтобы он отдыхал ночью.

Лена же закрывала всё остальное хозяйство Дома разом. Накладные, поставщики, банк, ремонт в новом помещении на Гороховой, который она уже запустила, — всё это сестра тащила, не допуская до нас ни одной лишней бумажки.

Словом, два мастера творили чудо, а вся семья работала на то, чтобы это чудо не убило мастеров.

В углу, как обычно, сидел Холмский — корпел над закрывающим механизмом. И вот за ним я в эти дни приметил нечто странное.

Парень был сам не свой.

Обычно Николай работал быстро, чисто, с мальчишеским азартом, что горел у него в глазах с нашей первой встречи. А сейчас он то и дело замирал над петлёй, уставившись в одну точку. Дважды уронил инструмент. На мой вопрос ответил невпопад, потом спохватился, покраснел и забормотал извинения.

— Не выспался, Александр Васильевич, — буркнул он, пряча глаза. — Голова чугунная.

— Все мы тут не выспались, — отозвался я. — Иди домой, отдохни. Механизм подождёт.

— Нет-нет, я доделаю.

Я списал это на общую усталость. Все мы в те дни ходили как тени.

Списал — и, как выяснилось позже, зря.

* * *

Отец добил последнюю пару уже под утро.

Я как раз закончил свой слой вязи и сидел, разминая затёкшие пальцы, когда Василий отложил щуп, снял лупу и устало откинулся на спинку стула.

— Всё, — сказал он хрипло. — Сорок две пары, все сведены. Больше из этого макета я не выжму ничего.

Я выдохнул с плохо скрываемым облегчением.

— Проверим?

— Затем и корячился. — Отец потёр покрасневшие глаза. — Давай, сначала на средней мощности. На полной сейчас не рискну — руки не те, да и не выспался ни один из нас. Полную будем проверять на свежую голову.

Я не спорил. Полная мощность — это испытание, к которому нужно подойти в нужной форме.

Мы собрали контур начисто. Я посадил камни по гнёздам, замкнул оба слоя вязи, проверил предохранитель — удлинённую сторожевую нить, которую теперь протянул по всему второму слою через каждую пару. Чёрный бриллиант лёг в центральное гнездо мягко, как влитой.

Я надел перчатки, выровнял дыхание и положил ладонь над макетом… И тронул запал.

Прозрачный бриллиант вспыхнул короткой искрой. Чёрный камень почуял силу — и потянулся за ней, верный своей ненасытной природе. Свет понёсся по спирали к центру, разгораясь тем ярче, чем ближе к жерлу.

Я ждал услышать отголоски знакомого звона, но теперь звона и правда больше не было.

Поле и ядро шли вразнобой, как и было задумано, — но теперь этот хаос не рвал контур и не дребезжал на стыках. Выверенные отцом пары крепко держали друг друга: там, где одна группа рвалась вверх, парная ей шла вниз и гасила собой пик нестабильности. Диссонанс пожирал сам себя, тихо и без остатка. А спираль текла живая, пульсирующая, без единой фальшивой ноты…

Маленькая галактика вращалась на ладони у меня над макетом — ровно, спокойно, бесконечно.

Я довёл мощность до средней и подержал так десять секунд, двадцать, минуту…

Чисто.

— Держит, — выдохнул Василий. — Получилось, Саша! Получилось!

— Держит, — подтвердил я и осторожно погасил контур.

Отец ещё долго молчал. Но я знал это его молчание. Он смотрел на потухший макет, и в уголках его улыбающихся покрасневших глаз собрались морщинки.

— Твоя ересь работает, Саша, — сказал он наконец. — Чёрт возьми, я до последнего сомневался, но… Работает! Впору патентовать эту методику в Гильдии, сын. Твоё открытие тянет на особую награду.

Я улыбнулся и покачал головой.

— О патентах будем говорить, если эта ересь выдержит испытание на полной мощности и пройдёт все страховочные проверки. Но всё это — не сегодня.

— Согласен, у меня уже голова пухнет. Пора расходиться, сынок. Только проверю ещё почту и…

Василий начал было подниматься с табурета — и качнулся.

Я мгновенно оказался рядом и успел придержать его под руку.

— Ты прямо сейчас идёшь спать, — сказал я не терпящим возражений тоном и перехватил его под локоть. — Ты сделал больше, чем мог. И утром я приглашу лекаря. Пусть осмотрит тебя, на всякий случай.

— Саша, я в порядке…

— Не обсуждается. — Я уже вёл его к двери. — Сейчас — отдых. Утром — лекарь. Если не думаешь о себе. Подумай хотя бы о матери — она не вынесет, если с тобой что-нибудь случится.

Отец не стал спорить — а это вернее любой диагностики говорило о том, как он вымотался. Я проводил его до спальни и вернулся в мастерскую.

Я ещё раз пустил силу — для себя, без свидетелей. Прогнал контур на малой и средней мощностях, вслушиваясь в каждый виток. Всё было чисто. Пары держали, спираль дышала, предохранитель пока молчал.

Идея сработала.

Оставалась полная мощность — последний рубеж. Но впервые за эти недели я смотрел на чёрный камень без ненависти. Мы с ним наконец-то поняли друг друга.

Я убрал в сейф и поднялся к себе. Было около семи утра, за окном давно рассвело, и я предвкушал, как наконец-то высплюсь.

Не вышло.

Холмский первым появился на рабочем месте — без привычных наушников на голове, без стакана кофе навынос. Я отметил, что он пришёл в той же рубашке, какую надевал вчера. Ночевал не дома? Или просто схватил первую попавшуюся одежду. Тоже совсем не характерно для Николая…

— Александр Васильевич. — Николай заглянул в мой закуток. Лицо у него было такое, будто он шёл не к наставнику, а на эшафот. — Можно? У меня… у меня к вам разговор. Серьёзный. И, простите, приватный.

— Заходи, — сказал я, отложив бумаги.

Он вошёл. И — я отметил это сразу — затворил за собой дверь. А потом, помявшись, повернул в замке ключ.

Вот это уже было любопытно.

— Садись, — кивнул я на кресло.

Холмский опустился на самый край стула, положив руки на колени, и уставился в пол. Я не торопил его — было очевидно, что парень собирается с духом, и его лучше не подгонять.

— Александр Васильевич, — выговорил он наконец. — Я… я не знаю, как начать. Чтобы вы не подумали, что я…

— Начни с самого начала, — улыбнулся я. — Обычно помогает.

Он сглотнул и сжал руки так, что побелели костяшки.

— Это началось дней десять назад. — Слова полились из него быстро, будто прорвало плотину. — Сначала я нашёл записку в кармане пальто. Я даже не понял, как она там оказалась. Потом начались звонки. — Он запнулся. — Они сказали, что знают про меня и Таню. Про Таню Овчинникову, дочку Павла Акимовича, вы наверняка её помните… Где она живёт в Москве, по каким дням выходит, с кем и куда. Всё знают. И сказали, что если я не сделаю, что велят, то с ней… что-то случится.

Он полез во внутренний карман, достал сложенный вчетверо лист и протянул мне дрожащей рукой.

Я развернул его. Дешёвая бумага, текст набран на компьютере, без подписи — только пара сухих строк. А к листу скрепкой была пришпилена фотография, тоже распечатанная на принтере. На ней дочь Павла Акимовича выходила из какого-то здания, в светлом пальто, с какими-то свёртками в руках. Она не позировала и не смотрела в кадр. Не знала, что её снимали.

За девушкой следили, подошли вплотную и нарочно показали, что подошли.

Я подался вперёд и уставился на подмастерье.

— Чего от тебя хотят? — спросил я, и почему-то мой собственный голос в этот момент показался мне чужим.

Холмский поднял на меня глаза. И в них стоял такой стыд, какого я давно не видел.

— Чертежи, — прошептал он. — Расчёты контура «Сингулярности». Им нужна схема — та самая, новая, с обратной петлёй и противофазой. То, чего нет больше ни у кого. — Он стиснул зубы. — Они знают, что я делаю документацию. Знают, что у меня есть доступ. И велели… велели передать им всё. Иначе Таня…

Он не договорил. Опустил голову, и плечи у него мелко вздрагивали.

Я молчал.

— Александр Васильевич. — Холмский поднял голову, и голос его сорвался окончательно. — Меня хотят заставить предать вас…