Звонок застал меня в кабинете поздним вечером, когда я в очередной раз корректировал расчёты «Сингулярности».

На экране высветилось имя адвоката Данилевского.

Наш поверенный звонил так поздно только по делу — пустой болтовни Аркадий Львович не признавал в принципе. За время войны с Хлебниковым я успел изучить его повадки и знал, что если Данилевский набирает после девяти, значит, вопрос не терпит отлагательств.

— Аркадий Львович, — поприветствовал я. — Добрый вечер.

— Добрый, Александр Васильевич. Не отрываю? У меня новость по делу Фомы. Точнее, по его, с позволения сказать, наследству.

— Слушаю вас.

— Конфискованное имущество наконец-то назначено к продаже на аукционе, — обрадовал адвокат. — Торги состоятся в следующую среду на Литейном. Я, как водится, попробовал зайти через двести восемьдесят пятую статью — приоритетный выкуп для потерпевших по сниженной цене. Но чиновник упёрся: эти лоты, мол, пойдут на торги общим порядком. Так что, увы, льгот для нас не будет. Если вам что-то приглянулось из тех активов, придётся торговаться на общих основаниях.

Что ж, обидно, но не смертельно. Впрочем, некоторые лоты Фомы и правда выглядели привлекательными. Я давно подумывал взять второе помещение под мастерскую или, например, отдельную квартирку…

И как раз нежилое помещение на Гороховой могло стать основой будущей мастерской или магазина. Да и квартира на Знаменской лишней не будет…

— Так вы намерены участвовать, Александр Васильевич? — уточнил Данилевский, прервав мои размышления. — Регистрация заявок закрывается завтра, потому я и тороплюсь.

— Намерен, — ответил я без раздумий. — Записывайте нас. Оба лота, о которых мы говорили ранее, — наши цели. По деньгам потянем.

— Хорошо. — Данилевский зашелестел бумагами. — Тогда я зарегистрирую Дом Фаберже как участника торгов. Кто будет присутствовать от имени вашего Дома?

— Сестра. Я съезжу с ней, но торговаться будет Елена Васильевна.

Если кто и мог вытащить из всех участников душу на этом аукционе, так это Лена. Она при желании и лёд эскимосам зимой продаст, и оставит торговцев на восточном базаре без штанов.

— Разумно. У Елены Васильевны для этого весьма подходящий характер, — позволил себе сухую любезность адвокат. — Регистрирую вас, опись высылаю. Табличку участника получите на месте, до начала торгов. И вот ещё что, Александр Васильевич… — он чуть помедлил. — На таких торгах публика бывает пёстрая, торги обычно идут бойко. Не принимайте решения в пылу конкуренции.

— Учту, — усмехнулся я. — Благодарю, Аркадий Львович.

* * *

Отец уже несколько дней воевал с парными гнёздами в моей новой схеме.

Я заглянул к нему в мастерскую перед выходом на аукцион. Василий Фридрихович сидел над макетом яйца, ссутулившись, с лупой в глазу, и водил тончайшим щупом от одного гнезда к другому — медленно, на сотые доли, выверяя отдачу каждой пары в зеркало к соседней. Рядом стыла чашка кофе, а у локтя лежал блокнот, сплошь исчирканный заметками и расчётами.

— Как поживает наш звон? — спросил я с порога.

— Уходит понемногу, — отозвался отец, не поднимая головы. — На средней мощности теперь совсем чисто. Восемь пар свёл, осталось… много. Ладно, не мешай, Саша, а то я сбиваюсь. Тут даже дышать нужно через раз.

— Понял. Ретируюсь.

Я не стал мешать. Только отметил про себя, что спина у него за эти сутки сгорбилась чуть сильнее обычного, а у двери, делая вид, что протирает и без того чистый подоконник, караулила Марья Ивановна.

Наша домоправительница обладала каким-то сверхъестественным чутьём на тех, кому в этот момент приходится сложнее всего. Не знаю, какой внутренний компас ей это подсказывал, но Марья Ивановна определяла этого человека безошибочно и старалась помочь по своему разумению — приносила чашку чая, клала на тарелку самый вкусный кусочек, угощала добрым словом, пусть и вперемешку с ворчанием.

Вот и сейчас она дежурила именно у кабинета отца. Работа шла. А мне предстояло сделать ещё одно важное дело.

Я как раз направился к лестнице, когда в коридоре меня перехватила мать.

— Саша. — Лидия Павловна тронула меня за плечо и понизила голос, оглянувшись на дверь мастерской. — Проследи, чтобы он сегодня лёг спать вовремя. По-настоящему лёг, а не как вы любите.

— Прослежу, — пообещал я.

— Ты знаешь, о чём я. — Она посмотрела мне в глаза, и в этом взгляде было то, что мы в семье вслух не проговаривали. — Он уже однажды отдал больше, чем мог. Я не хочу, чтобы лекарь снова его вытаскивал.

— Знаю, мама. — Я мягко коснулся её плеча. — Я постараюсь как можно больше взять на себя.

Лидия Павловна кивнула, но я видел, что до конца она мне не поверила. Жёны Грандмастеров слишком хорошо знают, чего стоит оторвать супруга от работы, в которую он влюблён.

Лена ждала меня в малой гостиной, уже одетая по-деловому — строгий серый костюм, волосы убраны в тугой узел, на безымянном пальце привычно сверкал голубой бриллиант. На коленях у неё лежала плотная папка с описью, которую прислал Данилевский.

— Опаздываем, — сказала сестра вместо приветствия. — Табличку участника выдают до десяти, а Штиль говорит, на Литейном опять всё стоит.

— Доедем. — Я сел напротив. — Показывай.

Лена раскрыла папку и развернула ко мне опись. Сверху — гербовый бланк, ниже — длинный перечень лотов мелким казённым шрифтом. Имущество, отошедшее казне по приговору.

— Вот это и это. — Лена постучала ногтем по двум строчкам. — Нежилое помещение на Гороховой, угловое, первый этаж, отдельный вход. Под салон — лучше не придумаешь. И квартира на Знаменской. Большая, светлая, дом приличный, с охраной… Остальное — земли под Лугой и какой-то склад — нам без надобности.

— Цены?

— По нежилому старт двадцать две тысячи, оценка двадцать восемь. По квартире старт тридцать четыре. — Она пожала плечами. — В бюджет укладываемся, но я заложила с запасом. Торги есть торги…

Я кивнул. Деньги у Дома были — впервые за долгое время мы могли позволить себе покупать что-то не по нужде, а «на вырост».

— Что ж, тогда по машинам, госпожа операционный директор. Аукцион ждёт.

* * *

Аукционный зал помещался во флигеле казённого ведомства, и снаружи это было видно сразу — серый фасад, ни вывески, ни швейцара. Только табличка с номером кабинета и стрелка из стандартного текстового редактора, распечатанная на листе.

Внутри же всё было ещё прозаичнее.

Длинный зал с низким потолком, ряды казённых стульев, привинченных к полу, и всё это было залито холодным светом от ламп под жестяными колпаками. У дальней стены на возвышении располагалась кафедра аукциониста, рядом с ней — столики нотариуса и двух оценщиков.

Я невольно вспомнил недавний бал у Ушаковых — хрусталь, лепнину, струнный квартет. Контраст вышел разительный, но ирония была в другом. Вся та красота, ради которой пляшет высший свет, в итоге рано или поздно может попасть сюда, в этот серый зал с привинченными стульями, и превратится в строчку описи с начальной ценой.

Публика тоже подобралась под стать обстановке.

Первыми я распознал наёмных скупщиков — цепкие взгляды, неприметные костюмы, повадки бывших чиновников. Люди, что годами кормятся на чужой беде, скупая по дешёвке имущество разорившихся и осуждённых. Они переговаривались вполголоса, листали описи, помечали что-то карандашами.

Был тут и десяток тех, кого я причислил к мелким дельцам — эти обычно присматривали земли и нежилые помещения. Среди них была дама в трауре и двое клерков, судя по всему, от какого-то банка.

Никакого блеска. Никаких имён. Деловая изнанка большого города, о которой не пишут в светской хронике.

Лена получила у регистратора табличку с номером, расписалась в журнале и повела меня к местам ближе к проходу.

— Сидим тихо, торгуюсь я, — вполголоса распорядилась сестра. — И не вздумай встревать!

— Молчу как рыба, — с улыбкой пообещал я.

Я обернулся, рассматривая остальных, и заприметил знакомое лицо.

В третьем ряду, чуть в стороне от скупщиков, сидел человек, который в этом зале смотрелся, как ворон в курятнике. Дорогой костюм безупречного кроя, седина уложена волосок к волоску, на пальце — тяжёлый артефактный перстень. Он сидел прямо, спокойно, положив на колени трость с серебряным набалдашником, и наблюдал за публикой с лёгкой, чуть брезгливой улыбкой человека, заглянувшего в зверинец.

Грандмастер Дервиз. Один из старых артефакторов Гильдии, с которым мы были знакомы по конкурсу. И по слухам, теперь, после падения Дюваля, он метил на место придворного ювелира. Впрочем, далеко не он один.

Но что он забыл на распродаже конфиската, я понятия не имел.

Дервиз, словно почувствовав мой взгляд, обернулся, нашёл меня глазами — и приветливо склонил голову. Я ответил ему вежливым кивком.

— Господа! — Поприветствовал аукционист с кафедры. — Сегодня на казённом аукционе выставлены тридцать лотов…

Сперва пошла мелочь — земля под Лугой, склад, какие-то паи. Аукционист объявлял лоты, называл цену, скупщики оживлялись, поднимали таблички и торговались с азартом, которого вся эта пыльная обстановка вроде бы не предполагала.

Наш черёд настал на нежилом помещении.

— Лот двенадцать, — объявил аукционист. — Нежилое помещение, Гороховая улица, угловое, первый этаж. Начальная цена — двадцать две тысячи.

Лена сразу подняла табличку.

Поторговались недолго. Кто-то из дельцов накинул разок-другой, но быстро отвалился — видно, помещение было ему не по карману. Лена держалась спокойно, поднимала табличку без спешки, умело перебивая повышение цены. Так она накинула ещё четыре тысячи.

— Двадцать шесть тысяч — раз. Два. Три. Продано, — отчеканил аукционист и стукнул молотком. — Покупатель — номер сорок один.

Нежилое помещение на Гороховой стало нашим. Лена едва заметно мне кивнула. Полдела было сделано.

— Теперь переходим к распродаже жилых помещений, господа. Лот тринадцать, — продолжил аукционист. — Квартира на Знаменской улице, шесть комнат, третий этаж. Требует косметического ремонта, однако общее состояние хорошее. Начальная цена — тридцать четыре тысячи.

Лена снова подняла табличку, но тут случилось то, чего я не ждал.

С третьего ряда Дервиз лениво поднял свою табличку.

— Тридцать шесть, — обронил он негромко.

Я насторожился. Зачем артефактору шесть комнат на Знаменской? Впрочем, не один я наверняка желал вложить деньги в перспективную недвижимость.

Лена, не моргнув, накинула ещё тысячу.

— Тридцать восемь, — спокойно сказал Дервиз, разглядывая набалдашник трости так, будто торги его вовсе не касались.

Лена снова подняла табличку.

— Сорок тысяч, — сказала она.

Я краем глаза следил за Дервизом. Он не торговался всерьёз, а словно играл. Поднимал цену ровно настолько, чтобы заставить нас заплатить больше, и в каждом его «плюс две тысячи» сквозила та самая брезгливая полуулыбка. Квартира была ему не нужна. Ему было нужно что-то другое.

Слегка щёлкнуть нас по носу? Показать новеньким Фаберже, что в этом городе есть люди, способные сделать им мелкую гадость просто потому, что могут? Или что это вообще было?

— Сорок две, — сказал Дервиз.

— Сорок четыре, — перебила Лена.

Я тронул сестру за локоть и качнул головой. Не зарывайся. Я видел, что Дервиз вот-вот отвалится — игра начинала ему наскучивать.

Так и вышло. На сорока четырёх тысячах Дервиз чуть приподнял ладонь — мол, сдаюсь, — и опустил табличку на колени.

— Сорок четыре тысячи — раз. Два… Три! — Заключил аукционист. — Продано покупателю под номером сорок один!

Молоток стукнул. Квартира на Знаменской стала нашей — на десять тысяч дороже старта, из которых тысяч восемь Дервиз вытряс из нас просто из любви к искусству.

Невелика потеря. Шестикомнатная квартира на Знаменской того стоила. Если сделать в ней нормальный ремонт, рыночная цена вырастет до пятидесяти тысяч, а то и шестидесяти.

Но я отметил про себя другое.

Человек, который ради мелкого удовольствия готов потратить полчаса и приподнять цену на чужую квартиру, которая ему даром не нужна, — это человек определённого склада. Из тех, кто помнит обиды и любит гадить исподтишка.

Вопрос — за что именно Дервиз мог точить на нас зуб. За проигрыш в конкурсе? Было бы странно. За то, что вскрылся его союз с Бертельсом? Так нечего было вступать в сговор… Как бы то ни было, Дервиз только что явил истинное своё к нам отношение, даром что дворянин.

Аукцион закончился, и Лена отправилась оформлять бумаги. А я столкнулся в фойе с Дервизом.

— Поздравляю с приобретением, Александр Васильевич, — сказал он, опираясь на трость. — И с помолвкой сестры, разумеется. И с приглашением ко двору Сына Неба. Удача и милости нынче сыпятся на ваш дом как из рога изобилия. Любо-дорого смотреть.

— Благодарю, — отозвался я. — Глупо упускать то, что плывёт в руки.

— Вот это правильно. — Он чуть прищурился. — Только знаете, в чём беда удачи? Она приходит громко, а уходит тихо. Не успеешь оглянуться — а Фортуна уже демонстрирует тебе филейную часть… Впрочем, уверен в вашем благоразумии, Александр Васильевич. — Дервиз приподнял шляпу. — А теперь вынужден откланяться. Передавайте отцу мои наилучшие пожелания. И берегите себя. В вашем нынешнем положении это уже не роскошь, а необходимость.

Он удалился, постукивая тростью по кафельной плитке.

— Чего это он это? — спросила подошедшая Лена.

Я пожал плечами.

— Чёрт его знает.

— Неприятный тип, — поморщилась сестра. — Улыбается, словно одолжение делает.

С этим было трудно поспорить.

Мы уже шли к выходу, когда меня окликнули.

— О, Фаберже!

Я обернулся. От колонны отделился Бельский. Грандмастер восьмого ранга, поставщик Военного министерства, мастер по оружию и доспехам. Мы были знакомы — на конкурсе он держался достойно, без подлостей, а однажды даже предупредил нас по-товарищески о чужих кознях.

— Юрий Михайлович. — Я пожал протянутую руку. — Вас-то какими судьбами сюда занесло?

— Да присмотрел тут пару клинков из конфиската, подавал заявку на участие в торгах, — буркнул Бельский. — Хобби, грешен. — Он покосился на Лену, коротко ей поклонился, потом снова повернулся ко мне и понизил голос: — Уделите мне минуту? Разговор не для дамских ушей разговор.

Лена понятливо отошла к поджидавшему нас Штилю.

— Слушаю, — сказал я.

Бельский помолчал, будто прикидывая, стоит ли вообще начинать. Потом всё же решился.

— Я человек простой, Александр Васильевич, вокруг да около ходить не умею, — сказал он. — Так что скажу прямо. До меня дошли сведения, что под вас копают.

Я удивлённо приподнял брови.

— В каком смысле?

— Конкретнее не скажу, потому что сам толком не знаю. — Бельский нахмурился. — Прошёл шепоток в Гильдии, что вы — один из фаворитов на должность придворного ювелира императрицы. Сами понимаете, после отставки Дюваля многие претендуют на его место.

Я коротко кивнул.

— Снова хотите честной конкуренции, Юрий Михайлович?

Бельский отмахнулся.

— Ой, побойтесь бога, Александр Васильевич. Ну куда мне в придворные ювелиры стремиться? Моё дело — боевая артефакторика. Так что уж избавьте от этой грызни.

— Однако же слухи до вас доходят, — задумчиво протянул я. — Быть может, есть имена?

— Имён, увы, нет. Я никого не обвиняю. Просто… приглядитесь к окружающим, Александр Васильевич. Кто рядом ходит, кому вы дорогу перешли. У вас сейчас слишком много завистников.

— Завистников у всякого хватает, — заметил я.

— У всякого, да не у всякого на кону такие перспективы, — хмыкнул Бельский. — Только одни грызутся в открытую, как мы с вами на конкурсе, по-честному. А другие — из-под полы, как сами знаете, кто. Вот этих и берегитесь.

— Благодарю, Юрий Михайлович, — сказал я. — За доброе слово и за честность.

— Не за что. — Он крепко стиснул мне руку на прощание. — Просто не люблю, когда хорошего мастера травят шавки. Берегите своих. И себя.