Имя графини Самойловой повисло в прокуренном воздухе. Крылов выжидающе уставился на меня, но я уже знал, что сейчас не время принимать поспешные решения.

По крайней мере, я не собирался делать ничего из того, чего ожидали от человека моего возраста.

Месье Сержа увели — он засеменил между двумя помощниками Крылова, окончательно растеряв весь лоск, и теперь был похож на мокрого кота, которого вытащили из лужи за шкирку. Дверь за ним закрылась, и мы с Крыловым остались в накуренной комнате вдвоём.

— Ну вот, — сказал Крылов, доставая папиросу, но так и не закурив. — Теперь вы знаете. И, судя по вашему лицу, Александр Васильевич, знание это вас не радует.

— Разумеется, не радует, — согласился я.

Я сел на освободившийся стул и потёр переносицу. Бессонная ночь давила на плечи, но голова, как ни странно, работала на удивление ясно.

— Что вы намерены делать? — спросил особист, и в его голосе его я уловил не праздное любопытство, а профессиональный интерес. Особая канцелярия любит знать, как люди распоряжаются опасными знаниями.

— Ничего, — спокойно ответил я.

Крылов приподнял бровь.

— Поясните, Александр Васильевич.

— Огласки не будет. — Я посмотрел ему в глаза. — Подумайте сами, Дмитрий Сергеевич. Стоит мне предать это огласке — и что? Графиню, может, и приструнят. Но вместе с ней под удар попадёт вся семья Самойловых. Я не стану ломать жизнь всему роду из-за глупости одной женщины. Это было бы мелко и низко.

Крылов долго и пристально на меня смотрел. А потом, к моему удивлению, кивнул — как мне показалось, с уважением.

— Знаете, Александр Васильевич, я ведь в какой-то степени проверял вас этим вопросом, — сказал он без тени смущения. — Привычка, уж простите. Хотел посмотреть, что вы за человек, когда вам в руки попадает оружие против врага. — Он убрал папиросу обратно в портсигар. — Девять из десяти на вашем месте уже прикидывали бы, как этим оружием воспользоваться. А вы первым делом подумали о людях, которые ни в чём не виноваты. Это, доложу я вам, редкость.

— Я не святой, — отозвался я. — Просто не желаю воевать с невиновными. Отчего-то мне кажется, что граф Самойлов не был в курсе планов своей жены. Как и её дочь.

— И это достойно уважения. — Крылов поднялся. — Девушка уж точно ни при чём. Глупость матери — не её вина. Что ж, тогда будем считать, что этого разговора никогда не было.

Я поднялся вслед за Крыловым, но не спешил уходить. Особист бросил на меня вопросительный взгляд.

— У вас что-то ещё на уме, Александр Васильевич?

— Дмитрий Сергеевич, сегодня вы сделали для меня то, чего не были обязаны делать. И теперь, полагаю, я перед вами в долгу. И я хочу знать, как могу вас отблагодарить.

Крылов улыбнулся, но улыбка эта была мне не вполне понятна.

— Ничем, Александр Васильевич. Пока — ничем.

— Пока?

— Видите ли, — он подхватил со стула плащ — деньги мне ваши не нужны, а услуги Дома Фаберже мне сейчас без надобности. Но жизнь — штука длинная, уж надеюсь. Я человек служивый, и однажды может статься, что мне понадобится ваша помощь. — Он набросил плащ на плечи. — И тогда я к вам обращусь. А вы вспомните эту ночь и не откажете. Вот и вся благодарность.

Что ж, чего-то подобного я и ожидал от человека вроде Крылова. Он переписал меня из должников в активы. Теперь я был обязан Особой канцелярии услугой — и срока годности у этого обязательства не было.

Невыгодная сделка. Но отказаться было нельзя, да и, признаюсь, не хотелось. Я привык оплачивать долги.

— А что будет с ним? — спросил я, кивнув на дверь, за которой скрылся месье Серж. — С нашим импресарио?

— О, за него не переживайте. — Крылов усмехнулся. — Сергей Кузьмич — фигура полезная. Человек, который годами обслуживал тайные грешки половины столичного света, знает столько, что ему цены нет. Губить мы его, пожалуй, не станем. Пусть и дальше устраивает свои вечера. — Он всплеснул руками. — Грех терять такой источник, сами понимаете…

Я хмыкнул. Особая канцелярия не упускала ни одной возможности. Даже грязной.

— Договорились, — сказал я, пожимая ему руку. — Спасибо, Дмитрий Сергеевич. От всей души.

— Поезжайте спать, Александр Васильевич — по-отечески улыбнулся он. — На вас лица нет. А с тем, что узнали, разберётесь на свежую голову. Уверен, вы найдёте полезное применение полученной информации.

* * *

Добравшись до дома, я рухнул в кровать и проспал до завтрака мёртвым сном. А проснувшись, первым делом нашёл отца в столовой.

Пока дамы не спустились к столу, я рассказал Василию о событиях прошлой ночи. Пришлось упомянуть и о долге, который теперь на мне висел. Василий слушал, не перебивая, и когда я закончил, долго молчал, постукивая пальцами по столу.

— Самойлова, — наконец произнёс он. — Вот же… — Он не закончил, видимо, не подобрав приличного слова. — И что ты решил?

— Поговорю с графом, — сказал я. — С Михаилом Игнатьевичем. Лично.

Отец поднял на меня глаза.

— Не с ней?

— Конечно, нет. И уж точно не с Аллой. — Я покачал головой. — С графиней мне говорить не о чем. Алла тоже не должна знать, иначе станет разрываться между мной и матерью, а я этого не хочу. А вот Михаил Игнатьевич — глава семьи, который несёт ответственность за действия всех в своём роду. И если я хоть немного его понял там, в оранжерее, — он человек чести. И он должен знать, что происходит за его спиной.

— А если он тебе не поверит? — спросил отец. — Скажет, что ты клевещешь на его жену?

— У меня репутация честного человека, — отозвался я. — Но если и не поверит, тогда я хотя бы буду понимать истинное отношение графа к нам. Заставить его поверить я не могу. Но и оставить действия графини Самойловой безнаказанными тоже не могу. Однако считаю, что он должен сам разобраться со своей женой.

Василий медленно кивнул.

— Так-то ты прав, но это опасный ход, Саша. Ты, по сути, идёшь в дом к знатному человеку и заявляешь, что его жена — мерзавка.

— Поэтому и иду сам, а не отправляю анонимные записочки. — Я пожал плечами. — Я не интриган. Интриги — это по их части. А я предпочитаю смотреть человеку в глаза. Пусть граф решает, что делать с собственной женой. Это его право и его бремя, не моё.

Отец смотрел на меня ещё несколько секунд — и в его взгляде я прочёл то, что он не сказал бы вслух. Одобрение.

— Хорошо, иди, — сказал он только. — И держи себя в руках. Что бы ни случилось.

Я позвонил в особняк на Елагином острове сразу после завтрака.

Секретарь его сиятельства был явно озадачен моей просьбой об аудиенции — судя по короткой паузе, она застала его врасплох. Однако же мне не отказали под каким-нибудь благовидным предлогом, а это уже было хорошей новостью.

— Это что-то срочное, Александр Васильевич? — осторожно спросил секретарь.

— Это важно для его сиятельства. И касается оно семьи Самойловых. Я предпочёл бы говорить с его сиятельством с глазу на глаз.

Снова повисла пауза, затем секретарь принялся щёлкать клавишами мыши и что-то печатать на клавиатуре.

— Раз так… — сказал он наконец. — Вы можете приехать сегодня на кофе после обеда. У его сиятельства есть свободный час, и он сможет принять вас.

* * *

Особняк Самойловых стоял на Елагином острове в глубине старого парка, и подъезжать к нему нужно было по длинной аллее вековых лип.

День выдался пасмурный и уже довольно прохладный — август в этом году не баловал теплом. Старый парк дышал покоем. Где-то перекликались птицы, под колёсами шуршал гравий, и трудно было поверить, что за стенами симпатичного белого здания в глубине сада кто-то хладнокровно плёл интриги.

Я уже не раз здесь бывал. Но в последний раз — при не менее неприятных обстоятельствах.

Тогда на этот дом было совершено дерзкое нападение — грубое, демонстративное, рассчитанное на то, чтобы припугнуть Аллу и через неё надавить на семью. Я хорошо помнил ту ночь: огонь, взрывы, разбитое стекло, бледное лицо Аллы и тяжёлый, окаменевший взгляд её отца.

Но сейчас уже ничто не напоминало о той ночи. Стёкла вставили новые, ограду обновили, газоны и живую изгородь подстригли под линеечку. Богатые дома умеют очень быстро возвращать себе лоск.

Я невольно подумал об Алле. Где-то здесь, за одним из этих окон, наверняка была сейчас она — и не знала ни того, что я приехал, ни того, зачем. И хорошо. Меньше всего на свете мне хотелось бы столкнуться с ней сегодня в этих стенах.

Машину я оставил у ворот, наказав Штилю ждать, и в дом вошёл один — так было правильнее.

Лакей встретил меня у дверей и без лишних слов повёл наверх. Дорогу я, как ни странно, помнил. В ту ночь после нападения граф принимал меня в своём кабинете, и теперь меня вели туда же.

Кабинет его сиятельства, впрочем, нисколько не изменился. Те же тёмные дубовые панели, те же книжные шкафы до потолка, тот же массивный стол. Охотничьи трофеи на стенах, запах кожи, дорогого табака и старого дерева.

Когда лакей доложил о моём прибытии, Михаил Игнатьевич поднялся из-за стола мне навстречу. Я отметил, что он окинул меня оценивающим взглядом, но воспитание не позволяло любопытствовать слишком долго.

Он протянул руку, и я пожал её.

— Ваше сиятельство, благодарю за то, что нашли время.

— Александр Васильевич, прошу, располагайтесь. — Он указал на кресло напротив. — Признаться, вы меня заинтриговали. Желаете кофе?

— Не откажусь, ваше сиятельство.

Лакей внёс поднос, разлил кофе по чашкам и бесшумно удалился. Несколько минут мы вели светскую беседу, без которой не начинается ни один серьёзный разговор. О погоде, о холодном августе, о моей предстоящей поездке в Поднебесную, о делах Дома. Граф спрашивал, я отвечал, и оба мы прекрасно понимали, что это всего лишь обязательная, хотя и крайне утомительная, разминка.

Наконец, он отставил чашку и посмотрел на меня.

— Что ж, Александр Васильевич. Не буду утомлять вас церемониями. Вы просили аудиенции, и просили настойчиво. — Он чуть подался вперёд. — Так с чем же вы пришли? О чём хотели поговорить?

Вот и всё. Дальше отступать было некуда.

— Я пришёл рассказать вам об одной неприятной истории, ваше сиятельство, — начал я ровно. — И заранее прошу: дослушайте до конца, прежде чем делать выводы.

Граф настороженно прищурился, но кивнул.

— Несколько дней назад мне доставили анонимное приглашение. — Я говорил спокойно, излагая факты, а не обвинения. — Это было приглашение на закрытый ночной маскарад в Саду Бенуа с гарантией полной конфиденциальности.

Михаил Игнатьевич удивлённо вскинул брови, но дал мне продолжить.

— Место это, как выяснилось, с весьма дурной славой, — рас сказывал я. — Из тех, где люди скрывают лица под масками занимаются тем, чего при свете дня стыдятся. Я туда, разумеется, не поехал. Но мне стало любопытно, кому и зачем понадобилось так настойчиво меня туда заманивать. И я кое-что выяснил.

— Александр Васильевич, пока я не могу даже предположить, какую связь этот ваш рассказ имеет с моей семьёй…

Я печально улыбнулся.

— Скоро вы всё поймёте. Что выяснилось точно — это была ловушка, — сказал я. — Меня собирались заманить на эту вечеринку, опоить, свести с подставной дамой и заснять в положении, которое навсегда поставило бы крест на моём имени, а заодно и на фамилии Фаберже. И это аккурат накануне нашей с отцом поездки в Китай и сразу после объявления о помолвке моей сестры и Дениса Ушакова.

Я выдержал короткую паузу и тихо произнёс, глядя графу в глаза:

— Мне также удалось достоверно выяснить, что заказчиком этой затеи была супруга вашего сиятельства. Анастасия Владимировна Самойлова.

В кабинете повисла тишина.

Я видел, как менялось лицо графа. Сначала недоумение, даже почти насмешка: дескать, что за вздор вы несёте, молодой человек. Потом — сомнение, когда он вспомнил, что я не из тех, кто бросается подобными словами просто так. А потом, когда до него окончательно дошло осознание масштаба бедствия, — то, ради чего я и следил за его лицом так пристально.

Ярость.

Он не вскочил с кресла, не закричал, не ударил кулаком по столу. Граф Самойлов был слишком хорошо воспитан и умел держать себя в руках. Но его благородное лицо с тонкими чертами на мгновение окаменело, а костяшки сжавшихся на подлокотниках пальцев побелели. Под этой бронёй этикета поднималась настоящая буря.

— Александр Васильевич… Вы понимаете, что говорите? — медленно произнёс он.

— Понимаю, ваше сиятельство. И не пришёл бы к вам с этим заявлением, не будь я уверен на сто процентов. У меня есть свидетель — организатор того вечера. Он назвал имя. Если этого мало, информацию можно проверить через Особую канцелярию.

Граф на несколько секунд закрыл глаза. А когда снова открыл их, ярость в них больше не плескалась. Он надёжно её спрятал.

— Александр Васильевич. — Голос его звучал глухо. — То, что сделала моя жена… если это правда — а я, к стыду своему, знаю, что это может быть правдой… Это не просто глупость. Это бесчестье. Подлый, грязный удар в спину человеку, который не сделал нашей семье ничего дурного. — Он тяжело перевёл дух. — Я не знал. Клянусь вам всем, что для меня свято, — я не знал. Если бы знал — я бы этого не допустил. Никогда.

— Я верю вашему сиятельству.

— Прошу, примите мои искренние извинения за действия моей супруги. Этому нет оправдания. Как глава семьи Самойловых, я несу ответственность за её сиятельство и готов компенсировать вам ущерб…

Я покачал головой.

— Вы здесь совершенно ни при чём, ваше сиятельство. Однако я смею надеяться, что в дальнейшем отношения наших с вами Домов не будут испорчены. Как бы то ни было, что делать с информацией, которую я передал, решать лишь вам. Я не собираюсь никому рассказывать о случившемся.

Граф долго на меня смотрел, и что-то в его тяжёлом, оценивающем взгляде неуловимо менялось — будто он впервые разглядел меня по-настоящему.

— Немногие на вашем месте поступили бы так, — наконец, проговорил он. — Большинство пришло бы со списком условий — чего они хотят за своё молчание. А вы пришли с одной лишь правдой и ничего не просите. — Он медленно покачал головой. — Это, Александр Васильевич, стоит дороже любых денег.

Я молча кивнул. Что тут скажешь?

— Что вы намерены делать дальше, Александр Васильевич?

— Ничего, — ответил я. — Я уже сделал то, ради чего пришёл. Дальше — не моё дело, а ваше. Это ваша семья, ваше сиятельство. И решать только вам.

Я говорил искренне. Я и правда не знал, чего жду от этого разговора. Извинений? Я их получил. Гарантий? Их никто не даст. Я пришёл не торговаться и не требовать. Я пришёл положить правду на стол и отойти в сторону — а что с ней делать дальше, пусть решает хозяин дома. Но хорошо, если Михаил Игнатьевич всё же приструнит свою интриганку-жену.

Граф молчал, глядя в окно. Желваки на его скулах ходили ходуном.

И тут я поймал себя на странном чувстве. Я сидел в кабинете человека, чья жена хладнокровно пыталась меня уничтожить, — и не испытывал к нему ничего, кроме сочувствия. Графу Самойлову сейчас было всяко тяжелее, чем мне. Я-то просто удачно увернулся от удара. А вот ему предстояло жить дальше рядом с этой змеюкой.

Да уж, браки бывают и такими…

В дверь негромко постучали.

— В чём дело? — бросил граф, не оборачиваясь.

На пороге возник секретарь — и тут же поклонился.

— Прошу простить, ваше сиятельство. Однако вы велели уведомить вас, как только её сиятельство вернётся. Анастасия Владимировна только что прибыла.

Я увидел, как изменилось лицо графа.

Он медленно повернул голову к лакею. И когда он заговорил, в его голосе сквозило ледяное, выверенное спокойствие, от которого мороз идёт по коже.

— Передайте её сиятельству, что я прошу её немедленно подняться ко мне в кабинет, — приказал он. — И ни слова о моём госте.

Лакей замешкался лишь на долю секунды.

— Разумеется. Сию минуту, ваше сиятельство.

Он попятился к выходу, и вскоре дверь за ним закрылась.

— А вы, Александр Васильевич, пожалуйста, пройдите за эту ширму, — граф указал на массивное деревянное панно. — Кажется, у нас появился повод проверить подлинность ваших слов.