В десять утра, как и договаривались, я жду Мятликову и Лайкину на «Горьковской». Мне всегда нравилась эта станция метро – она похожа на летающую тарелку: круглый павильон, ярусы световых окошек в крыше и неоновая вечерняя подсветка. Я стою у эскалатора и воображаю, что все, кто идёт мимо: женщина в обтягивающем серебристом комбинезоне, пара с коляской, девочка-подросток с чуть раскосыми глазами, – инопланетяне. Коренные. Вот как я – коренная петербурженка. А потом приходят Мятликова и Лайкина, и мы отправляемся по важным девчачьим делам! Но внеземная тема не отпускает меня. На улице я смотрю на одуванчики, кружевные листья дуба и бирюзовое небо – так, будто вижу нашу планету в первый раз.

Тем временем мы подходим к салону красоты.

– Готовься стать красивой, Чайкина, – говорит мне Мятликова, садясь в кресло. Ну что ж! Я готова.

Я опускаюсь рядом. Девушка в одноразовой маске и перчатках подпиливает мне ногти, шлифует их, наносит гель-лак, а затем просушивает в специальной лампе. Это только написать быстро, а на деле мы занимаемся этим два часа! Ну правда, маникюрши – самые терпеливые люди в мире. И красивые девушки, которые к ним приходят, – тоже, само собой. Я бы, конечно, с большим удовольствием сделала вместо этого… что угодно. Но результат получается классный. У меня – аккуратный френч. Мятликова с Лайкиной выбрали один и тот же ярко-алый цвет, тренд сезона.

– Мы заслужили роллы, девчонки! – довольная Лайкина тащит нас с Мятликовой наружу.

Мы пересекаем парк у Петропавловской крепости, где бородатый мужчина играет на самодельном бутылофоне мелодии из старых мультиков. Чип-чип-чип-и-дейл! Глаза мужчины закрыты, а на лице блаженная улыбка. Какой он классный!

Мы заваливаемся в кафе неподалёку и заказываем набор: филадельфия, роллы с угрём и запечённые с мидиями. Я рассеянно макаю роллы в соевый соус и слушаю девчонок.

– Ты чего? – Мятликова смотрит на Лайкину. Той так вкусно, что она даже мычит от удовольствия.

– М-м-м, прости. Ничего не могу с собой поделать.

– С твоей любовью к еде только на диетах и сидеть. Иначе раскоровеешь вмиг.

Лайкина с сожалением отодвигает от себя полупустую тарелку, а Мятликова уже смотрит на меня:

– Поделись секретом, Лада, как ты так быстро набираешь подписчиков? Рекламу покупала?

– На одной рекламе далеко не уедешь, – вставляет Лайкина слегка обиженным тоном.

– Не покупала я ничего, – я мотаю головой. – Просто делаю посты каждый день, и всё. Ты тоже можешь попробовать, Настя. Почему бы тебе не завести собственный канал с бьюти-секретами?

Мятликова задумчиво разглядывает меня, словно размышляет, не разыгрываю ли я её.

– А что, Настён, – подхватывает Лайкина, – почему бы и да? Ты столько всего знаешь про то, как быть красивой.

– Мне есть чем поделиться, – наконец кивает Мятликова. – Думаешь, получится?

– Уверена, он станет ещё популярнее, чем мой, – искренне говорю я, а Лайкина поддерживает. Это ожидаемо – ведь большинству девчонок интереснее читать о том, как рисовать стрелки «кошачий глаз» и завивать кудри, чем о том, что пишу я.

– Я тоже так думаю, – соглашается Мятликова. – Я, кстати, вам рассказать не успела об одном ужасном случае. Помните, вчера я не накрасилась в школу? Ну как не накрасилась – сделала нюд.

– Ну? – мы с Лайкиной само внимание.

– Знаете, что сказал Голубков, когда меня увидел? «Насть, чего такая бледнолицая? Не заболела?» – Мятликова делает большие глаза.

– Терпеть его не могу! – яростно шепчет Лайкина. – Он мне в понедельник слойку с вишней подложил на парту, типа угостил. А я в тот день худела, все знали!

– Лада, твоя очередь, – говорит Мятликова.

– Моя?

– Ну да, неужели Голубков тебе не пакостил?

Я морщу лоб и пытаюсь вспомнить. С тех пор как я перестала быть невидимкой, Голубков не раздражает меня так, как раньше. Да, он шутит – но его шутки больше не кажутся мне такими уж обидными. Зато я вспоминаю, как он помог мне встать, когда я поскользнулась у дверей школы и его самого с ног сшибла. Поэтому вместо истории про Голубкова я рассказываю девочкам о самом позорном, что со мной случалось. О ветрянке и моём прозвище – Заразная. Не знаю, что меня потянуло открыться им сегодня в полумраке кафе, где пахнет водорослями и корицей, – я никому ведь про это не говорила, даже Женьке.

– Да ладно тебе, забудь, – понимающе улыбается Мятликова. – Это было сто лет назад и в другой школе. Ты сделала алгебру, Лерчик?

– Так с ГДЗ скатаем, – отмахивается Лайкина.

– Точно, алгебра! Девочки, мне пора, – я вспоминаю, что вчера забыла в кабинете учебник и тетрадь. И мне уже от Саши влетело за это! В переносном смысле, конечно. И теперь я должна сбегать за ними, потому что школа, оказывается, по воскресеньям работает. «Там кружки всякие. Если что, скажешь охраннику, что это вопрос жизни и смерти. Я после соревнований вернусь, и мы с тобой по видеосвязи позанимаемся». Возвращаться в школу сегодня не входило в мои планы, но мне оставалось только пожелать Саше победы.

– Уже? – удивляется Мятликова. – Ну пока, увидимся!

Как только я перехожу порог школы, перестаю жалеть, что пришла. Сегодня здесь тишина!

– Забыла вещи в кабинете алгебры? Ну иди, – разрешает усатый охранник.

Я поднимаюсь по лестнице и слышу собственные шаги. Коридоры такие пустынные, как берег моря в нетуристический сезон. Свет горит не везде, только возле некоторых кабинетов, откуда доносятся тихие голоса, а из одного – звуки гитары. Ух ты.

Кабинет алгебры действительно не заперт. Я приоткрываю дверь и вижу… Голубкова! Вот ведь, только про него вспоминали с девочками. Он смотрит прямо на меня, приподняв брови. И тут я замечаю, что рядом с ним, спиной ко мне, стоит кто-то знакомый и ревёт белугой, перекрывая школьную тишину. От неожиданности я отпускаю дверь. Жиденькая кичка, заколотая шпильками, и старомодный пиджак на поролоновых плечиках – это же математичка, Валентина Павловна! Бедная. Выходит, ей и по выходным от Голубкова покоя нет? Что он вытворил на этот раз?

Я никогда не видела рыдающих учителей, это выглядит странно. Как будто они такие же, как мы. Как будто они умеют не только орать на нас, топать ногами или сжимать в кулаках наши проверочные, но и быть слабыми. Как такое может быть?

– Чайкина, подожди!

Голубков догоняет меня у первого этажа.

– Ты за этим приходила? – он протягивает мне учебник и тетрадку. Мои.

– Зачем ты так с ней?

Он пожимает плечами. Потом всё-таки отвечает:

– Мы с Тёмой, сыном Валентины Павловны, по воскресеньям на музыку вместе ходим. Точнее, ходили.

Не знала, что у математички есть сын и что Голубков занимается музыкой. И вообще хоть чем-то увлекается, кроме острых словечек.

– И что, вы подрались, что ли? Поэтому Валентина Павловна рыдала?

– Да нет же, – Голубков морщится и лохматит себе волосы пятернёй. – Она из-за Тёмы переживает. Он раньше первые места брал по фортепиано, а теперь сутками сидит в онлайн-играх. Понимаешь?

– Ну? А ты-то тут при чём?

– Ни при чём. Я вообще на гитаре играю. Просто она хотела, чтобы я с ним поговорил.

Тут до меня доходит смысл сказанного.

– Так ты ей помогаешь?.. После двоек и остального?

– Оценки оценками, а это человек, – отмахивается Голубков.

Я молчу: выходит, Голубков не такой, каким я его себе представляла?

А он смущается:

– Ты лучше скажи, тебя Саша не отругает за то, что ты тут со мной?

– Я не с тобой, – вспыхиваю я. – И вообще, не понимаю тебя. Строишь из себя доброго самаритянина, а потом говоришь всякую ерунду.

– Извини, я перегнул немного. Это из-за того, что мы с Сашей раньше дружили.

С этими словами Голубков разворачивается и уходит, больше ничего не объясняя.