Школа, ну привет. Кей-поп в ушах не даёт мне скиснуть по дороге. Тысяча шагов, облезлые ступеньки у турникета, где я переобуваю сменку, длинные гулкие коридоры, пока полупустые, но это ненадолго. Всё кажется привычным. Но только на первый взгляд. У меня такое ощущение, как будто я попала в другую реальность – очень похожую на мою, и всё-таки другую. В этой новой реальности Мятликова с Лайкиной со мной здороваются! Первые, представляете? Булкин, Ложкина и остальные поглядывают на меня с интересом, а на уроке литературы я, кажется, ловлю на себе взгляд Образцова. Впрочем, наверняка это мне померещилось – скорее всего, он разглядывал портрет Пушкина за моей спиной. У нас там целая галерея классиков, если что. Я ещё Женьке писала, что, наверное, прикольно смотрюсь на их фоне, они вроде как моя группа поддержки. Шутка, конечно.

Впрочем, что-то нисколечко не изменилось. Например, кто-то стащил у уборщицы ключ и запер Голубкова в туалете. Выясняется это только на истории. Поэтому наша классная руководительница Тамара Андреевна врывается к нам посреди рассказа о русских первопроходцах.

– Кто это сделал?!

Бесполезно. Кстати, вообще не факт, что это были наши: Голубкова и параллели недолюбливают. Виновного не находят, зато часть темы о первопроходцах мы пропускаем и должны самостоятельно прочитать о них в учебнике. Сам Голубков появляется на уроке ближе к его концу. Историк пускает его без лишних слов: все всё знают. Но ни один мускул на лице Голубкова не дрожит, пока он идёт к себе за парту под пристальными взглядами окружающих. Иногда он молодец всё-таки. Я бы так не смогла.

– Пять минут до конца урока. Чайкина, к доске.

– Ну, Борис Михайлович, четверть ведь только началась, – пытаюсь возразить я. – Мы почти ничего не прошли.

– Вот именно, началась. Посмотрим, что осталось у тебя в голове после каникул. Назови, пожалуйста, дату заключения Столбовского мирного договора.

Он меня ненавидит, похоже!

– Тысяча шестьсот семнадцатый, – подсказывает мне Булкин. – Тысяча шестьсот семнадцатый.

Я и с первого раза слышу. Но молчу. Мне никогда раньше не подсказывали, и я не знаю, можно ли доверять Булкину. Вдруг он специально говорит неправильно. Или… Вдруг мне становится обидно. Не потому, что историк меня ненавидит, а потому, что в точности вижу, что произойдёт дальше. Я буду молчать до последнего, слушать, как пощёлкивают так и не починенные никем за каникулы потолочные лампы. А потом Борис Михайлович спросит, на что я себя оцениваю. Я скажу: «На два». Ну и всё, собственно. Прощай, новая реальность. Ты мне просто померещилась.

С другой стороны, промолчу я или отвечу неправильно – разницы нет. А это значит, даже если Булкин подсказывает неправильно (теперь к нему и Ложкина присоединилась), хуже не будет.

– Тысяча шестьсот семнадцатый, – наконец повторяю я вслед за ними.

Историк кивает.

– В какие годы случилась Тридцатилетняя война?

На этот раз я не раздумываю.

– С тысяча шестьсот восемнадцатого по тысяча шестьсот сорок восьмой, – повторяю я вслед за Булкиным, Ложкиной и половиной класса. Ух ты, неужели и это верно?!

– Ну-ну, потише, я ведь не вас спрашиваю, – говорит им историк, а сам при этом смотрит на меня другими глазами. Наверное, не понимает, как такое произошло. Как и я сама.

Спросив у меня третью дату, Борис Михайлович протирает очки платком и сажает меня на место:

– Оцениваю тебя на четыре, Чайкина. Без помощи класса была бы пятёрка.

Без помощи класса я и сама знаю, что бы у меня было. Чуть позже в электронном дневнике действительно высвечивается четвёрка. Незаслуженная, конечно. Хотя как посмотреть.

На перемене в столовой ко мне подсаживаются Мятликова и Лайкина. Я жую бутерброд с сыром и запиваю его какао, а сама боюсь поднять взгляд: они правда столиком не ошиблись? Ко мне редко кто подсаживается, разве что столовая битком набита людьми.

– А это тебе! – сообщает Мятликова сквозь шум и гам и кладёт передо мной помятую пачку мармеладных мишек.

– Трофей, – смеётся Лайкина. – Мы только что отбили его у тридцати голодных первоклашек.

Мне ли не знать! Мишки исчезают с прилавка буфетчицы первыми.

– Спасибо! Откуда вы знаете, что я их люблю?

– Птичка на хвосте принесла, – хихикают подружки. Что за птичка, интересно? Наверное, та, что читает мой канал, я ведь писала о мишках на прошлой неделе.

Значит, моя заветная мечта осуществилась и в офлайне тоже? И больше нет Лады-невидимки? Если так, новая реальность мне нравится гораздо больше старой!

Звонок на урок ещё не прозвенел. Я прохожу мимо учительского стола со стопкой разноцветных тетрадок. Сажусь на своё место. И тут – тадам! – ко мне подсаживается Голубков.

– Ну, чего ты хотел? – хмуро спрашиваю я. С его стороны мне точно внимания не нужно.

– Да так. Дашь списать сочинение?

– Нашёл, конечно, у кого списывать, – фыркаю. – У меня тройка по литературе, если ты не в курсе.

– В курсе, но это ничего не значит, – нагло улыбается он. – Я, знаешь, подписался на твой телеграм-канал. Учительница тебя недооценивает!

Это как понимать? Комплимент от Голубкова – такое бывает в природе? Я чувствую, что краснею, и, чтобы скрыть это, поскорее протягиваю ему тетрадку с сочинением. Но её подхватывает Образцов – прямо на лету! И показывает Голубкову жестом, чтобы ушёл куда подальше. Тот медлит, но потом всё-таки уходит, не сводя с меня глаз.

– Держи, – Образцов возвращает мне тетрадь и демонстрирует улыбку а-ля корейский айдол.

Хорошо, что я сижу, а то ноги бы наверняка подкосились от волнения.

– Нечего заниматься благотворительностью, – добавляет он. – Ты же знаешь Голубкова, он тебе на шею сядет и ножки свесит.

Я мямлю что-то дурацкое в ответ.

– Не за что.

Образцов показывает большой палец вверх и не торопясь идёт к своему месту за первой партой. Там у него уже всё готово для вдумчивого получения знаний, даже учебник с закладкой открыт на нужной странице. Как только он доходит до стула, звенит звонок на урок.