Что меня сразу удивило — никаких красных фонарей на доме или в окнах не было и в помине, точно как и не было подсветки, ярких огней, музыки, зазывал, вышибал и прочего, что я видел в заведении мадам Дюбуа. Разве что входная дверь была окрашена в красный цвет — и это единственное, что говорило о содержимом дома.

На вид — обычный двухэтажный домишка — довольно обшарпанный, с облезлой штукатуркой, весь в выбоинах и щербинах, давно нуждающийся в ремонте.

«Лицензированный дом в тылу» — всплыла в голове подсказка. На фронте же подобного рода заведения назывались «подвижными военно-полевыми борделями» и представляли собой просторные палатки, разбитые на так называемые комнаты-секции, где девицы вели прием посетителей.

Из-за массового распространения венерических заболеваний государство взяло под свой неусыпный контроль заведения подобного рода, строго их регламентировало и, разумеется, все только испортило.

Мамаду шел первым, радостно потирая руки. Он предвкушал сеанс продажной любви, как пьяница ждет вечера, чтобы откупорить бутылку вина — с нетерпением и вожделением.

У меня же один вид тылового борделя наоборот отбил все плотские желания.

Едва мы вошли внутрь, как меня просто накрыло местными ароматами дешевого вина, пота и крепкого табака. Внизу в общем зале на лавках и стульях сидели солдаты — в основном пехотинцы и артиллеристы, горожане из простых, портовые рабочие. Все ждали своей очереди.

Посетители громко разговаривали, некоторые ругались, хотя до драки пока не доходило, другие хохотали, перекидываясь грубыми шутками. В общем, коротали время как умели.

Некоторые гости не смеялись. Лица их были хмурыми и сосредоточенными, словно они готовились к чему-то.

— Заразиться пришли, — негромко пояснил сенегалец, — если подхватят болячку, то в госпиталь на тридцать дней на излечение вместо фронта. Хитрые!

Один из рядовых разносил стаканы с мутным вином, не забывая собирать деньги с желающих опустошить чарку. Другой предлагал легкую закуску — вяленую рыбу и сухари.

Убогое место!

На первом этаже я заметил четыре «рабочие комнаты», двери в которые сейчас были закрыты — именно там местные работницы принимали своих клиентов, плюс — две лестницы, ведущие на второй этаж, слева и справа. Там наверху комнат должно было быть еще больше, но не факт, что все они заняты девочками — дефицит кадров нынче наблюдался даже в этой профессии.

Вместо привычной «мамки» нас встретил усатый сержант с закатанными по локоть рукавами куртки.

— Чего, ребята, повеселиться явились? По франку с носа за право войти, платите и занимайте очередь! — он махнул на зал, где я насчитал не меньше сорока человек. — А с девками о цене уже в комнате договоритесь…

Хм, любопытно. Вход — франк, а выход — два?..

Я окончательно передумал пользоваться услугами местных «красавиц», но Мамаду бросать в одиночестве не стал, заплатив два франка сержанту за нас обоих. После чего вручил сенегальцу еще двадцатку.

— Трать на свое усмотрение! Надеюсь, оно того стоит…

— А ты чего?

— Здесь подожду, желание пропало…

— Эх, Ныкалай Выладымыровыч, — покачал он головой, с трудом выговаривая мое имя, — скучный ты человек! Смерть танцует с нами ритуальный танец каждый день, и однажды один из них станет последним. Нужно пользоваться тем, что есть! Завтра может не быть!

Философию его я понимал и даже разделял, но решения своего не изменил. Даже Гагарин во мне притих, соглашаясь. «Красные фонари» разительным образом отличались от «синих», и княжескую душу не устроило столь сильное падение уровня девиц и качества обслуживания. Ему подавай исключительно самое лучшее! Эстет хренов!

— Развлекайся, капрал, я буду здесь.

— Как знаешь, тубаб, как знаешь…

Я жестом подозвал рядового и попросил два стакана. Пить мне здесь, честно говоря, расхотелось, но не сидеть же просто так без дела в ожидании, пока Мамаду удовлетворит все свои потребности, которых, судя по его виду, у него было невероятно много.

Очередь продвигалась достаточно живо — пятнадцать минут на человека, потом пара минут на перерыв девице, и новый клиент. И все же я прикинул, что ждать нам придется еще не меньше часа.

Я протер рукавом стаканы, лихо выбил пробку из первой бутылки шампанского и плеснул его в стаканы. Наше шампанское смотрелось в местном интерьере вызывающе шикарно.

Сенегалец выпил свою порцию одним длинным глотком, довольно выдохнул и заявил:

— Эх, хорошо!.. Куда лучше, чем в окопах!

— С этим не поспоришь. Я в принципе знаю не так много мест, где было бы хуже, чем в окопах…

На мгновение я прикрыл глаза, и тут же в голове мелькнула картинка воспоминаний: грязь — мерзкая, черная, липкая; вода, потоком льющая с небес, попадающая за воротник, пропитавшая всю одежду; холод до дрожжи; едкая гарь вокруг; сотрясающаяся под ногами земля и тяжелые, давящие на нервы, утробные хлопки вражеских гаубиц, к звукам которых никак нельзя привыкнуть.

Я открыл глаза и видение пропало.

Бр-р-р!

То, через что прошел Гагарин, мало чем отличалось от испытаний, выпавших в свое время на мою долю. Другая эпоха, другие враги, но всегда лишь кровь и смерть.

Я взглянул на унылую комнату новым взглядом. Да, вокруг бедно и тоскливо, но я жив!

Второй стакан шампанского прошел в организм на удивление легко, бутылка опустела и я открыл следующую.

Между тем Мамаду, весь сгоравший от нетерпения, за пять франков договорился с одним из ожидавших, чтобы его пропустили вместо того. Народ вокруг было заворчал, но солдат, получивший купюру, очередь покинул, так что все выглядело честно. Один ушел, другой пришел на его место.

— Братцы! — громко сообщил Файе. — Не могу ждать! Свербит хоботок!

Он демонстративно почесал промежность и состроил такую гримасу, что вызвал общее сочувствие и смех вокруг.

— Иди уж, раз свербит! — хохотнул один из солдат.

— Пристрой хоботок в теплую пещерку! — посоветовал второй.

И уже через пару минут сенегалец, прихватив с собой пару бутылок шампанского, скрылся в одной из комнатушек. Когда он открывал дверь, я успел заменить убогую обстановку внутри: железная кровать, рядом тазик для подмываний с сомнительного цвета тряпкой, свисавшей сбоку, и желтые шторы на окнах.

Почти сразу же, как только дверь за ним затворилась, из комнаты послышались неприлично громкие даже для этого места стоны и вскрики.

Сержант даже подошел ближе, прислушался, но криминала не нашел и лишь покачал головой.

— Силен твой черномазый! — сказал он мне с некоторым уважением в голосе. — Никогда не слышал, чтобы Фри-Фри так голосила, хотя прошло через нее… целую армию собрать можно!

— Она ему еще и сама доплатит, — предположил сидевший в очереди толстяк с блестящей лысиной. — У него там поди хоботок с полметра!

— Да уж всяко больше твоего корешка, — обидно заржал сержант, и вся очередь подхватила смех.

Толстяк явно обиделся, но ничего не ответил, боясь попросту получить по морде. Однако и очередь не покинул. Похоть в нем с трудом, но победила обиду.

Пятнадцать минут прошло, но стоны в комнате все не прекращались, даже наоборот, стали громче и чувственнее — дама совершенно сходила с ума от переполняющей ее страсти.

— На второй круг пошел! — прокомментировал тощий солдатик с едва начавшими пробиваться усиками над верхней губой. — Если не на третий!

— А ты сам-то в первый раз здесь? — толстяк, видя что сержант отошел, опять вступил в разговор, стремясь отыграть очки. Парнишка на роль жертвы подходил идеально. Этот не сержант — в глаз не двинет. — Девственник, поди? Первосуй?

— Ничего я не девственник! — покраснел солдатик, и было понятно, что он врет. — У меня все было! И не раз!

— Учись у черномазого, парень! Хотя там сразу видно — природный дар… Ничего, твое дело маленькое: сунул — высунул, и свободен!

Народ опять заржал, а паренек не нашелся с ответом.

Толстяк явно был более языкастым и вполне мог испортить его «первый раз». И запомнится потом солдату не голое женское тело, а язвительный жирный мужик. А ведь это воспоминание на всю жизнь. Так и импотентом стать легко… не заступиться ли за парня?

Но тут события приняли неожиданный поворот.

С дальней лавки поднялся мужчина. Был он в старой потертой солдатской рубахе цвета хаки, шароварах и французских башмаках. Среднего роста, но крепкий, плечистый, с простым крестьянским лицом.

— Эй ты, закрыл бы рот, — чуть устало сказал он, обращаясь к толстяку, и в его голосе явственно чувствовался русский акцент. Впрочем, о его происхождении я догадался еще прежде, лишь увидев нашу форменную рубаху, — И еще раз я услышу слово «черномазый», пожалеешь!

На пару мгновений в помещении воцарилась абсолютная тишина.

До эпохи всеобщей толерантности было далеко, и негров все еще было принято называть неграми, а заступаться за них, наоборот, считалось нонсенсом. Низшие люди, унтерменши, практически звери, а то, что человеческую речь понимают — шутка природы и Всевышнего.

— Парни! — толстяк вскочил на ноги, весь покраснев от переполнявшего его возмущения, и обратился сразу ко всем присутствующим. — Да этот человек возомнил себя главным! Он считает, что вправе указывать мне, что говорить, а что нет? И за кого он вступается? За черномазого, за отребье!

— Он порох нюхал, под пулями ходил за твое Отечество, пока ты брюхо набивал, — пояснил русский, — а какого цвета у него кожа — дело десятое!

Вслед за солдатом поднялся на ноги его товарищ, прежде молча сидевший на лавке. Они были как близнецы — с обветренными чуть загоревшими лицами, угрюмые, неулыбчивые.

— Ты говори, да не заговаривайся! Ты кто в этой стране? Пришлый! А я тут родился! — начал горячиться толстяк, чувствуя молчаливую общественную поддержку. — Тебя отправил твой царь, чтоб ты голову сложил! Вот и воюй, мерзавец! А не по бабам шляйся!

По застывшему лицу солдата я понял, что все красные линии уже пройдены, и сейчас начнется драка. Его друг тоже сжал кулаки, готовый бить каждую подвернувшуюся морду.

Понял это и сержант — опытный человек, мгновенно почувствовавший неприятности. Он рванулся от двери в надежде устранить проблему в зародыше.

Не успел.

Солдат только что был далеко — за пять шагов, но внезапно оказался рядом с толстяком, я едва успел уловить его движение, и мощным хуком справа отправил любителя доступных женщин в недолгий полет на доски пола и продолжительный сон.

Вечер перестал быть томным.

Его напарник тоже был не промах, мгновенно заняв позицию рядом. И вот они уже стояли спина к спине, готовые драться насмерть против всего мира.

Я оценил и скорость, и точность удара, и взаимную согласованность действий. Хороший дуэт, слаженный. Видно, что эти двое многое вместе прошли. Такие люди мне бы пригодились…

Но вот остальным французам такое самоуправство со стороны иностранцев сильно не понравилось. Человек десять-пятнадцать вскочили на ноги с явным намерением поучаствовать в веселье и буром поперли на обоих солдат.

— А ну стоять, сукины дети! — заорал сержант, но было уже поздно.

Кулаки замелькали в воздухе, челюсти захрустели, но пока, к счастью, обходилось без ножей.

Русские бились умело, не расходуя силы, они умело умудрялись держать дистанцию с нападавшими. И все бы ничего… но численное преимущество французов быстро дало о себе знать. Плюс сержант — здоровый детина, мгновенно прикинувший на чью сторону встать, он тут же принял решение и попер на наших.

Двое еще держались, но их постепенно зажимали в угол. Оттуда уже не уйдут. Свалят с ног и запинают, как пить дать. И хорошо, если отделаются парой переломов и синяками, а запросто могут и насмерть забить.

Разумеется, в такой ситуации я не мог просто сидеть на месте и наблюдать за развитием событий.

Мимо пытался пробежать мужичок с табуретом в руке, но моя нога вовремя оказалась на его пути, и он покатился, споткнувшись, а я добавил крепкий пинок по ребрам и надолго вывел его из строя.

А потом уже вступил в полноценную драку.

Дрался просто, по-кабацки, широкими мощными ударами во все стороны раскидывая французов, свинчивая челюсти и носы всем, кто попадался мне под руку.

Один, второй, третий… пока все шло удачно, да и русские все еще держались, принимая на себя основную волну нападавших.

— Прекратить! Всем замереть на месте! — все кричал сержант, брызгая слюной во все стороны, но его никто не слушал.

И тут же ему в голову прилетела пустая бутылка вина — причем кинул кто-то из своих. Сержант сполз под лавку, держась рукой за окровавленный затылок.

Я пробился к русским, расшвыривая всех, оказавшихся на моем пути, и сделал это весьма вовремя. Еще бы немного, и их все же задавили бы массой, а сейчас, почувствовав поддержку, они словно обрели второе дыхание.

По лицу одного текла кровь, второй дрался лишь правой рукой — левая плетью висела вдоль тела, и все же эта парочка была грозной силой.

— Бей их, парни! — призывно заорал длинноносый французский пехотинец с рассеченным лбом. — Они уже на ногах не держатся!

Я тут же схватил его за отворот куртки, перекинул через бедро классическим приемом, с хрустом впечатав его носом в пол, а потом перевернул и добил коротким ударом в челюсть.

Но тут мне по спине чем-то приложили, да так крепко, что я упал вперед, едва сумев сгруппироваться и сделать кувырок. Тут же вскочил на ноги и развернулся.

Весьма вовремя. На меня пытался напрыгнуть низкорослый мужик с ножиком в руке.

Запрещенный прием! За такое надо жестко наказывать!

Я перехватил его руку и безо всякой жалости вывернул кисть до хруста. Нож вывалился из ладони, мужик заорал от дикой боли, но я и не думал останавливаться, резким движением заведя его руку за спину, пока не раздался резкий сухой щелчок. Его плечо выскочило из сустава с тошнотворным звуком, а крик превратился в тихий скулеж.

— Будешь помнить, ублюдок, что драться надо честно!

Ногой отпихнув полумертвого от боли француза в сторону, я едва сумел увернуться от нового удара, нацеленного мне в лицо.

Сразу двое шли на меня с явным намерением искалечить.

Э-э-э нет, ребята, так не пойдет!

Я отступил чуть назад, ближе к «своим».

Вовремя!

Хоть в драке участвовали далеко не все присутствующие, но потихоньку нас начали теснить. Я уже подумал было достать пистолет и начать стрелять хотя бы в воздух, чтобы отпугнуть нападавших.

Но тут распахнулась дверь комнаты и в зал вывалился сенегалец. Широкая улыбка, царившая на его лице, тут же пропала. Мгновенно оценив обстановку, он мгновенно вступил в драку, и это в корне поменяло расстановку сил.

Огромный, злой, со сверкающими яростью глазами, он схватил за ножку табурет и обрушил его на голову ближайшего противника.

Тот кулем рухнул на пол и остался там видеть дивные сны.

Мамаду швырнул табурет в следующего, сбив того с ног, и набросился на третьего, двумя ударами разбив ему в кровь лицо и, кажется, выбив пару зубов.

Это была славная драка!

С появлением сенегальца ситуация изменилась. Уже не нас теснили, а мы атаковали, одного за другим выводя французов из боя.

Из комнаты, откуда вышел Мамаду, высунулась полуодетая девица и громко завизжала, увидев бойню. Но визжала она не от страха, а от восторга, глядя на мощного сенегальца, который выглядел как настоящий бог войны — широкоплечий, высокий, он весь бугрился могучими мышцами и казался бессмертным.

Да и в целом команда у нас вышла слаженная, умелая. Каждый из четверых дрался далеко не в первый раз в жизни, и противники, хоть и тоже большей частью являлись солдатами, быстро это поняли.

Сначала один, потом и остальные выходили из драки, попросту показав спину и выбегая из дверей заведения от греха подальше.

Через пару минут все было кончено.

Я вытер пот со лба, осматривая поле боя.

Французы валялись на полу в живописных позах. Кто-то стонал, другие все еще пребывали в стране грез, остальные бежали. Те же, кто в драке вовсе не участвовал, тоже поспешили покинуть «дом свиданий», опасаясь проблем со стороны полиции, которая явно не замедлит здесь появиться.

Вечеринка закончилась, пора и честь знать.

— Пойдем, пожалуй, — несмотря на победу, я не собирался задерживаться в заведении. Полицию могут и не вызвать — обычная драка, закончившаяся сравнительно удачно — ни одного убитого и даже тяжело раненного, и даже сержант уже зашевелился на полу, придя в себя, но лучше все же убраться отсюда куда подальше.

— Жаль, очередь почти дошла, — тяжко вздохнул тот из солдат, кто заступился за сенегальца.

— Ничего, — хлопнул его по плечу товарищ, — пойдем в другой бордель. Шалав в этой стране полным-полно!

Мамаду тем временем обшарил карманы поверженных им французов и присвоил содержимое бумажников себе. Военные трофеи — святое дело!

Мы вышли на улицу и всей компанией направились в сторону рынка. Я немного помолчал, потом повернулся к солдатам и спросил:

— Дезертиры?

— Мы свое честно отслужили, — мрачно сообщил первый, посмотрев прямо мне в глаза. — А воевать дальше за французов… увольте!

— Это капрал Файе, — кивнул я на сенегальца. — А меня зовут Николай Владимирович, — я поглядел на обоих дезертиров, прикидывая кое-что в голове.

— Петр, — представился первый.

— Федор, — сообщил второй.

— Работу ищете?

— А кто же ее не ищет, — философски ответил за обоих Петр.

— Считайте, уже нашли.