На следующее утро, едва проснувшись, я застал в своей комнате Лизу. Девочка сидела на стуле и внимательно изучала какую-то бумагу.

— Что-то случилось? Почему ты здесь? — у меня не было желания вновь обсуждать с ней вопрос о том, с кем именно Лиза и ее брат должны жить. Все уже было решено. — Я же просил по одному не выходить из дома, покуда я не улажу некоторые вопросы.

Девочка вскочила и затараторила:

— Дядя Коля, извините! Но наш дом ведь совсем рядышком, пять минуточек всего, если бежать. Ничего плохого я не сделала. Мадам Бинош впустила меня и велела ждать, пока вы проснетесь…

— Отвернись, мне нужно одеться.

Лиза послушно отвернулась к стене, я быстро собрался. Костюм был еще в порядке, а вот рубашку уже следовало отдать в прачечную, но месье Баленсиага все еще не прислал остальные вещи, которые я заказал, поэтому пришлось надеть то, что имелось. Князь Гагарин во мне слегка поморщился.

— Можешь повернуться. Что это у тебя? — я кивнул на листок бумаги в ее руке.

— Да тут… нашла у вас, пока сидела…

Девочка протянула мне страницу и я узнал в нем тот самый листок, который вытащил из ручки саквояжа Сомова. Он был сплошь заполнен цифрами и символами, и я даже близко не смог приблизиться к пониманию написанного. Все что я смог распознать — это печать в правом углу — двуглавый орел и надпись по окружности «Командующий Особым Маньчжурским Отрядом». Я оставил листок на столе, надеясь изучить позже, но совершенно о нем позабыл.

— Ценный документ, только совершенно непонятный. Разобрала что-то?

— Пока нет, но, кажется, я где-то уже видела нечто подобное…

Я небрежно бросил бумагу на стол.

— Бессмыслица! Не зная системы, прочесть этот текст невозможно…

— Дядя Коля, а можно я возьму листок себе на время? — попросила Лиза. — Хотя бы дня на три?

— Хочешь поиграть в Шерлока Холмса? — усмехнулся я. — Пляшущие человечки и все такое? Тайнопись индейцев майа? Думаешь, сможешь победить чужой разум, придумавший шифровку, без подсказок? Можешь взять его, милая, но верни в том виде, как получила.

— Верну в целости и сохранности! — пообещала Лиза.

— Хорошо, развлекайся, — мне лист был в сущности не нужен, все равно не расшифровать.

Тут я вернулся к первоначальному вопросу:

— А теперь расскажи, зачем явилась? Все ли тебе по душе в доме у Ларисы Пантелеевны? Никто тебя не обижает?

— Нет, конечно, не обижает, — даже удивилась Лиза. — Наоборот, она заботится о нас с Петенькой, как о своих родных детках. Она добрая очень, Лариса Пантелеевна. Иван Иванович тоже хороший человек, и мальчики: Егорка и Демьян не задираются. Петенька с ними вроде подружился…

— Понятно, — кивнул я, — они мальчишки, у них своя компания, а ты — девочка, к тому же старше. И получилось, что ты осталась одна и тебе стало скучно…

— Я по дому помогаю, — гордо вздернула подбородок вверх Лиза, — но Лариса Пантелеевна до тяжелой работы не допускает, говорит, нечего спину надрывать.

— Хорошо, это правильно, помогай им, чем можешь, но тебе надо развиваться, учиться. Как, впрочем, и Петеньке, и Егору с Демьяном. Я подумаю, что можно сделать…

Придется нанять частных учителей, раз уж во французскую школу детям пока хода нет. Но и отставать от сверстников я им не позволю. Образование они получат, и оно будет качественное, я об этом позабочусь.

Лиза присела в книксене и убежала, не забыв прихватить с собой листок из ручки саквояжа. Если и потеряет, Бог с ним, я все равно никогда не смогу расшифровать те закорючки, даже если они несут важный смысл. Но, скорее всего, бумажка содержит в себе несущественные для меня сведения, типа расположения отрядов, их численности и тому подобные военные секреты, которые давно уже не актуальны.

Зато это займет разум Лизы на какое-то время. Слишком смышленая, она томилась от безделья. Ничего, вот загружу ее уроками, будет знать!

Но это после. На сегодняшнюю ночь у нас было назначено ограбление склада, и я надеялся, что оно пройдет удачно.

То, что я впутывался в криминал, нисколько меня не беспокоило. Обнести склад жирного Гавра сам Бог велел — слишком уж мерзким был этот тип, едва не убивший Петеньку, выставив того больным на улицу в непогоду. И сколько еще подобных деяний он совершил, известно лишь ему одному.

Я же предстану в роли карающей десницы правосудия, и беда тому, кто встанет на моем пути.

Кто-то, знающий меня прежнего, решил бы, что я попросту свихнулся под грузом свалившихся на меня обстоятельств. Перемещение в другое время, в другое тело — такое не могло пройти бесследно для разума… но я считал, что был все тот же, просто сменилась обстановка вокруг, а другая эпоха диктовала иные правила поведения.

Плюс относительное знание будущего делало меня, если не Богом с большой буквы, то неким аналогом пророка, знающим грядущее и, что самое главное, имеющим возможность его изменить.

Истории с Муссолини и Трумэном тому подтверждение. Я убил их обоих, и никто мне не помешал. Судьба не встала на их сторону, легко изменив историческую последовательность.

Так кто же я на самом деле?

Как минимум тот, кто может при некотором везении минимизировать человеческую кровь, пролитую в двадцатом веке, путем пролития другой крови. Но никто не обещал, что будет просто.

Я возьму на себя эти грехи, Бог меня простит. А если нет — что же, буду вечность страдать в преисподней — дело того стоит…

— Командир, — сенегалец заглянул в мою комнату, — вечером все, как договаривались?

— Конечно, мы подъедем около полуночи на грузовике и будем ждать снаружи. Как только ты справишься со своей частью плана, открывай ворота. Сделаем все быстро!

— Принято, командир!

До вечера было полно времени, и я вышел из дома просто слегка прогуляться по городу. Хотелось проветриться и немного освежить голову.

Погода наладилась и ветер почти стих. Море было спокойным, чайки плавали на пенных волнах, а я шел вдоль пирса и просто дышал воздухом.

Вокруг как обычно было многолюдно. Разномастный народ обтекал меня со всех сторон, занятый своими делами и проблемами.

Знали бы они, что среди них сейчас находится тот, кто видел грядущее. Что испытали бы эти люди? Какие вопросы задали бы?

Но ведь я не смог бы ответить на то, что на самом деле интересует каждого человека: когда и отчего мы умрем, сохраним ли след в истории и будут ли наши дети счастливы?

Об этих миллионах ныне живущих я не знал ничего, разве что о некоторых из них, самых известных, о ком будут потом писать в учебниках истории. Но остальных-то большинство! И все они просто растворятся в потоке времени, не оставив после себя ничего. Все эти люди, со своими судьбами, своей историей — они не значат для вечности ничего. Пустота. Пыль. Тлен. А ведь они живые… они чувствуют, думают, страдают и радуются.

Почему жизнь устроена таким образом, что в конце ее нет надежды? Почему мы рожаем детей на свет, зная заранее, что рано или поздно их не станет? Во что мы верим, на что надеемся?

Ответы без вопросов.

Погруженный в свои мысли, я зашел в небольшое кафе и заказал обжигающе-крепкий двойной эспрессо, сел за столик у окна и, потягивая напиток маленькими глотками, просто смотрел в окно.

— Месье Гагарин? — раздался мелодичный женский голос.

Я резко поднял взгляд вверх и невольно пробежался по стройной фигуре темноволосой девушки, стоявшей у моего столика. В руках она держала лист бумаги и пристально смотрела мне в лицо.

— Простите?

— Вы ведь месье Гагарин, русский офицер, не так ли? — она протянула мне листок, и я узнал в нем ту самую ориентировку на себя, разданную каждому полицейскому в городе.

Но если меня узнали, то почему до сих пор я не вижу ажанов вокруг?

— Кто вы и что хотите от меня?

— С вашей стороны весьма неосторожно вот так гулять по городу, когда каждая собака пытается унюхать ваш след! — она обвинительно ткнула мне указательным пальчиком в область груди.

Самое смешное, что она была права. Какого черта я поперся на эту прогулку, сам не пойму. Поймал Казака, сдал его Маршану и расслабился? Розыск пока никто не отменил, и случись вместо этой мадемуазель кто-то иной столь же наблюдательный, я бы уже давал показания в участке.

— Повторяю свой вопрос: кто вы и что хотите?

Она без разрешения села напротив меня за столик и забарабанила пальчиками по столу.

— Предлагаю договор. Я не сообщаю о вас полиции, а вы даете мне эксклюзивное интервью!

Ага, понятно, передо мной представительница прессы, для которой хороший репортаж значит больше, чем личная безопасность. Ведь она меня не знает, но могла бы и предположить, что человек, разыскиваемый полицией, должен быть весьма опасен и способен убить…

Но девушка явно не боится. Такая смелая или просто глуповата?

— Какая газета? — лениво уточнил я, убедившись, что она не собирается кричать и звать на помощь.

— «Ле Пти Журналь», тираж пятьсот тысяч экземпляров.

— А вы?

— Сесиль Флер, внештатный корреспондент, — представилась наконец она.

— И что же вы желаете от меня, Сесиль?

— Я же сказала — эксклюзивное интервью! Ведь вас обвиняют в убийстве четырех агентов контрразведки!

— У вас устаревшие сведения. Спешу вас разочаровать, но настоящий убийца найден, и скоро все обвинения с меня будут сняты. Так что это интервью не станет сенсацией, которую вы так жаждете. И можете вызвать полицию, все равно меня отпустят после разбирательства.

Я слегка блефовал, но в целом говорил правду. И Сесиль это поняла.

Она мило нахмурилась, эмоции каскадом пробежали по ее симпатичному лицу, потом возбуждение сменило легкое разочарование.

Я прекрасно ее понимал. Такой материал уплыл в никуда, обидно.

А что если…

— Впрочем, — начал я, — возможно, у меня будет тема для небольшой истории…

— Но…

— Вы знаете, я — урожденный русский князь, сражался на фронтах, убивал немцев, недавно пережил крушение поезда в Монмельяне, а вскоре вступлю во владение одним из крупнейших состояний во всей Франции и стану, вероятно, одним из самых богатых холостяков страны. Вам интересно услышать мою историю более подробно?

Мысль, посетившая меня, была проста — если уж представилась такая возможность, нужно не просто обелить мое имя, а сделать князя Гагарина знаменитостью, которую будет знать вся Франция. С таким человеком уже будут считаться все.

Национальный герой — что может быть лучше?

Пусть русский, но сражался за Францию, жизнь готов был отдать. При этом аристократ по происхождению, но не стал отсиживаться в теплом месте, а честно дрался на войне, к тому же был ранен. Да и после пострадал в крушении… это люди оценят, такого человека полюбят.

Сесиль смотрела на меня во все глаза, заново переосмысливая свои планы.

Одно дело — беглый преступник, а совсем другое — миллионер и герой войны.

— Мне это очень интересно, князь! Настолько интересно, что если у вас есть немного времени, то я бы предложила провести интервью прямо сейчас. Конечно, не здесь… я снимаю номер в «Грандотеле Бово». Могли бы мы проехать туда и поговорить…

Хм… опять этот отель, в котором как раз и проживала Адель Делакруа. Я не очень-то желал лишний раз туда соваться… впрочем, почему бы и нет?

Если встречу Адель, то заставлю ее изрядно понервничать. Мне это только на руку, пусть видит, что даже наняв суперпрофи Казака, она проиграла, а я все еще жив. Пусть это заставит ее действовать глупо, совершать ошибки.

— Хорошо, я согласен!..

Я допил кофе и поднялся из-за стола. На улице мы остановили такси и вскоре подъехали к знакомому отелю.

Я открыл для Сесиль дверь машины и протянул ей руку, помогая вылезти из машины. Журналистка выбралась, тут же безо всякого стеснения взяла меня под локоть, и мы неспешно пошли ко входу.

В это же мгновение из-за угла вывернул серебристый «Паккард Империал» с одним из работников отеля за рулевым колесом. Швейцар распахнул двери, и из отеля вышли двое: мадемуазель Делакруа и ее телохранитель, державший в каждой руке по большому дорожному чемодану.

Мы встретились ровно посередине.

Адель мимолетно взглянула на нас с Сесиль и равнодушно отвернулась. Не узнала? Зато ее охранник Гастон был более внимательным. Прежде мы с ним лично не встречались, но как видно он хорошо изучил мой фоторобот и что-то негромко произнес мадемуазель на ухо.

Та резко остановилась и уставилась на меня в упор. Столько ненависти во взгляде я не видел никогда прежде. За что же ты так невзлюбила меня? Лишь за то, что я никак не могу сдохнуть, чтобы тем самым открыть тебе доступ к наследству старого князя?..

Мы с Сесиль остановились, и я чуть насмешливо приподнял кепку в знак приветствия. Потом спросил:

— Уже уезжаете, мадемуазель Делакруа? Но ведь вы так и не решили главное дело, ради которого прибыли в город…

Адель не нашлась с ответом, лишь прошипела разъяренно, словно рассерженная кошка:

— Гагарин!..

— Он самый! Ах да, — вспомнил я, — если вы ждете вестей от месье Платова, которого вы знаете под именем Казак, но спешу вас разочаровать — вы их не дождетесь. Его арестовала полиция по обвинению в убийстве. Так что следующие месяцы он будет сидеть за решеткой, а потом… не знаю, как судья решит: каторга или гильотина…

— Откуда вы знаете?.. — она, наконец, обрела способность говорить.

— У всех свои секреты, мадемуазель Делакруа. Решили вернуться в Париж? Что ж, есть вероятность, что мы с вами встретимся там вновь. А теперь прощайте, меня ждут дела!

Я пошел дальше, и Сесиль, съедаемая любопытством, вынуждена была тоже сдвинуться с места.

Спиной я чувствовал взгляды: яростный, ненавидящий — это Адель, и спокойный, запоминающий — Гастон. Вот его мне явно стоит опасаться в будущем. Хоть он и не так опасен, как Казак, но легко может ударить в спину при удобном случае.

Итак, Делакруа покидает Марсель. Но я-то еще жив и умирать в ближайшее время не планировал! Значит ли это, что она придумала новую идею, как завладеть наследством? Нотариус Фере так просто не даст ей вступить в права, но что будет, если он, например, скоропостижно скончается? Вероятно, его дела перейдут к другому нотариусу, который вполне может быть не столь принципиален, как предыдущий.

Пожалуй, мне и вправду нужно в Париж, причем срочно. Вот только, пока я в розыске, о дальних путешествиях лучше и не мечтать. Любая проверка может стать роковой.

Дьявол, что же делать?..

— Кто была эта дама, князь? — не утерпела Сесиль.

— Одна моя… знакомая, — чуть помедлил я с ответом, подбирая слова.

— Вы ей неравнодушны, — заметила девушка, — это очень заметно, она так на вас смотрела…

— У нас весьма интересные отношения, — согласился я, — совершенно нетипичные.

— Хотела бы я об этом послушать…

Швейцар распахнул перед нами дверь, узнав в мадемуазель Флер постояльца отеля, и мы вошли в нижний холл. Своего информатора я нигде не видел, хотя обычно он всегда крутился у дверей.

— Давайте для начала поговорим о том, о чем договорились, — предложил я. — А дальше видно будет…

— Эта ваша знакомая… она и на меня взглянула так, что мне стало слегка не по себе, — Сесиль чуть сжала мою руку, показывая, что взволнованна.

— Постарайтесь в будущем не пересекаться с ней. Она опасна и может неожиданно укусить словно ядовитая змея. Прошу, отнеситесь серьезно к этому предупреждению…

Мы подошли к лифту, и аттендант в униформе отеля нажал кнопку, открывая створки дверей. Просторная кабина была обшита палисандром, внутри стояли два мягких диванчика, на один из которых мы и сели, ожидая, пока лифтер закроет кованные решетки дверей. Хрустальные бра горели мягким приглушенным светом, зеркала в позолоченных рамках отражали нас со всех сторон, а пол был выложен из мраморных плит с вкраплениями перламутровых инкрустаций. Аттендант перевел рычаг управления на цифру «4», и кабинка плавно начала подниматься на нужный этаж.

Не лифт, а настоящее произведение искусства!

Двери вновь открылись, и мы вышли в коридор, а я вручил лифтеру франк.

— Поездка стоила этих денег, старина!

— Благодарю вас, месье, — чуть поклонился тот.

Комната мадемуазель Флер была пусть и не была самой дорогой в отеле, но и явно не самой дешевой. Резные деревянные панели, лепнина с позолотой, тяжелые шелковые обои и плотные портьеры. Антикварные кресла и диван с обивкой из парчи, персидский ковер на полу, картины в тяжелых рамках, китайские вазы по углам и массивные напольные часы.

Хорошо живут внештатные репортеры!

Вторая дверь, ведущая в спальню, была слегка приоткрыта.

— Устраивайтесь, князь. Ваше пальто и кепку можете повесить вот здесь в шкафу.

Пока я снимал верхнюю одежду, девушка прошла к телефонному аппарату, стоящему на небольшом столике, и набрала номер рецепции.

— Это мадемуазель Флер, прошу, принесите мне в номер легкой закуски, фрукты и бутылку хорошего красного вина, — потом она глянула на меня и уточнила: — Нет, две бутылки! А лучше три!

Кажется, интервью обещало стать куда более интересным, чем я думал сначала.