Приезд Иван Ивановича с семьей случился весьма кстати — мне как раз требовался личный водитель. Брать каждый раз такси, привлекая к себе лишнее внимание, я не хотел. Таксисты — такой народ — все примечают, все помнят и, без сомнения, поделятся своими знаниями с любым, кто заплатит. А иногда и бесплатно расскажут, просто так, от души…

Вот только встал вопрос: куда разместить его жену и детей?

Комната, которую нынче занимали Зуевы, была в любом случае слишком мала для четверых. Пришлось вновь идти на поклон к мадам Бинош.

Та вышла на шум и сердечно поздоровалась с супругой Иван Ивановича, которая назвалась Ларисой Пантелеевной. Сыновей же звали Егор и Демьян, и были они погодки, девяти и десяти лет от роду.

— У нас пополнение, мадам, но свободных комнат больше нет, увы… — развел я руками.

— Ах, месье Ганьер, это не проблема! У меня на этой улице есть еще один небольшой дом о шести комнатах, который я планировала привести в порядок и продать. Но раз уж такое дело, то я вполне могу и сдать его вам на время.

— Отличное решение, Камиль, — улыбнулся я, подметив, что мадам и в этот раз не упустила своего шанса на небольшую подработку. — Если он подойдет господину Миллеру, то тот может даже выкупить его у вас со временем, если, конечно, сойдетесь в цене. Но только не сейчас, а чуть позже, когда он заработает для этого достаточно средств.

Мадам задумалась.

— Поглядим, но почему бы и нет! Пусть пока живут за плату, а потом мы с ним это обсудим…

Она ушла в дом собирать постельное белье и прочие мелочи, необходимые для жизни, а я подошел к Миллерам:

— Слышали, Иван Иванович, вы перебираетесь во второй дом, любезно предоставленный мадам Бинош. Комнат там достаточно, но у меня к вам и вашей супруге будет одна деликатная просьба… — я чуть замялся, подбирая слова так, чтобы мне сходу не отказали.

Лариса Пантелеевна опередила меня:

— Иван рассказал мне о тех бедных детях-сиротах, недавно потерявших родителей. Права ли я, предполагая, что ваша просьба касается их судеб?

Я посмотрел на нее с удивлением, но кивнул, подтверждая вышесказанное. Именно о Лизе и Петеньке и я хотел поговорить. Негоже держать их в отеле, подвергая опасностям. Лишенные материнской заботы, они нуждались хотя бы в постоянном живом участии.

— Разумеется, я приму их под крышу нашего дома, — Лариса смотрела на меня доброжелательно и спокойно, словно речь шла не о том, чтобы взять на себя обязательства о двух чужих детях, а о чем-то простом и несущественном.

Что за люди! Железные! Сами еле концы с концами сводят, но готовы помочь и отдать последнее…

— Разумеется, все расходы на их содержание я покрою…

— Дети в доме — это счастье, — ответила Лариса. — О деньгах не думайте, мой муж с вашей помощью стал хорошо зарабатывать. Главное, пообещайте, что он останется жив! Иначе, одна я не вытяну…

Она требовательно смотрела на меня, а я не знал, что ответить. Наши дела могли быть весьма опасны, и дать подобное обещание я попросту не мог. Уж проще отказать Иван Ивановичу в месте, либо же не ставить его на серьезные операции, но в таком случае и процент он стал бы получать меньше, что вряд ли устроило бы бывшего таксиста.

— Сделаю все для этого возможное, — обтекаемо ответил я и увидел, что Ларису Пантелеевну такой ответ не совсем устроил, но развивать тему она более не стала — не ко времени.

Вскоре вернулась мадам Бинош, и состоялся въезд семьи Миллеров в новые покои.

Домик был вполне хорош — шесть комнат, просторный двор с несколькими пристроями под дрова, уголь и инструменты. Удобства, конечно, во дворе, но выглядело все вполне цивилизованно. Если сделать небольшой ремонт, можно жить припеваюче.

— С новосельем! — улыбнулся я, а мадам передала ключи от дома Ларисе.

Судя по всему, та была счастлива. Еще бы — ютиться больше полугода лет в крохотной квартирке в заштатном городке, практически без денег, с двумя детьми на руках. И тут вдруг отдельный дом, хороший доход, понимающие люди вокруг.

А ведь нет ничего важнее тех, кто тебя окружает. Особенно, когда ты на чужбине. Французы — люди приятные, но они другие. И можно жить среди них, работать, страдать и любить, но всегда будешь ощущать себя чужим.

В этом главное проклятье эмигрантов. Во все времена. Мы чувствуем себя чужаками, потому что ими и являемся. С этим можно смириться, это можно не замечать или игнорировать, но факт остается фактом.

Родина там — где говорят на твоем языке, где мыслят схожим образом, где все окружающие понимают тебя без слов.

Но то, что мы здесь не дома, вовсе не означает, что мы обязаны находиться на дне. Я этого не допущу. И те люди, кто мне доверился, не будут бедствовать или в чем-либо нуждаться. Клянусь!

В последующей суете я участия практически не принимал. Иван и сыновья таскали вещи из машины в дом, Лариса Пантелеевна командовала.

Авто, которое приобрел Миллер, было старым и потрепанным — Ford Model T 1908 года, но у него имелось целых три важных качества: оно ездило, причем достаточно резво, принадлежало нам и имело закрывающуюся тентовую крышу.

— Спасибо вам, Николай Владимирович, — Миллер подошел ко мне, — вы сдержали свое обещание — нашли нам пристанище.

— Вообще-то, Иван Иванович, если вы не запамятовали, то с мадам Бинош познакомили меня именно вы… кстати, во сколько обошелся вам автомобиль? Предлагаю записать расходы на его приобретение и содержание в счет нашем кампании!

Миллер засмущался.

— Но это была моя личная инициатива…

— Инициатива наказуема, вы считаете? Я думаю иначе. Инициатива, если она ведет к нашему успеху, должна поощряться и никак не напрягать карман человека, ее выдвинувшего. Машина нам нужна — это первое, вы приобрели подходящий вариант — скромный, неприметный — то что требуется. Ну и третье, ваши вложения должны вам вернуться. Так что просто назовите стоимость, и я компенсирую ваши затраты.

— Четыре тысячи, — выдохнул Иван Иванович, явно ожидая моего неудовольствия, — но я взял ее у своего знакомого, который как раз собирался приобрести более свежую модель, поэтому обошлось сравнительно недорого… однако, если эти затраты вы считаете излишними, то я…

— Все в порядке, расслабтесь! Четыре тысячи — сущие пустяки. Авто на ходу — и это главное.

Мы пешком вернулись к первому дому. Зуевы вышли на улицу, сонно потирая глаза.

— Знакомьтесь! Это Иван Иванович Миллер, — представил я всех друг другу. — А это Петр Зуев и Федор Зуев.

— Братья? — бывший таксист по очереди крепко пожал им руки.

— Нет, просто из одной деревни, — пояснил Петр.

А тут еще и Мамаду завалился во двор, пришлось и его знакомить с Миллером. Сенегалец при этом надувал щеки и пучил глаза, стараясь казаться важнее, но Иван Иванович за свою жизнь насмотрелся всякого, поэтому не удивился.

— Ты сделал то, о чем я тебя просил? — спросил я капрала. — Узнал адрес?

— Конечно, тубаб! Улица Лорет, дом три. Он снимает меблированную квартиру из двух комнат в мансарде. Уходит рано, возвращается поздно.

Я на мгновение прикрыл глаза, задумавшись.

— Иван Иванович, этим вечером вы будете мне нужны с вашим авто. И вы оба тоже, — кивнул я Зуевым, потом перевел взгляд на Мамаду: — Ты же, капрал, заступай на смену в порту. И постарайся произвести там хорошее впечатление!

— Уж будь уверен, командир! Они меня точно не забудут! — ухмыльнулся сенегалец.

Эх, лишь бы не напортачил. Слишком уж лихо он отнесся к своему заданию…

— И осторожнее там, — напутствовал я сенегальца. — Заодно постарайся узнать, что хранится в прочих ангарах и какие хуже всего охраняются.

— Сделаю!..

* * *

Следственного судью Маршана я решил навестить первым. Тяжело жить в городе, когда вся полиция гоняется за тобой — нужно срочно прекратить это варьете.

Мы припарковали автомобиль рядом с его домом. Миллер остался за рулевым колесом, я ждал в салоне, а Зуевы разместились на улице, с двух сторон от дома. Теперь откуда бы ни пришел судья, кто-то обязательно оказался бы у него за спиной, а кто-то впереди.

Ждать пришлось долго. Мамаду был прав — судья работал допоздна, всего себя отдавая следственной деятельности. Я не собирался что-то ему делать, просто хотел поговорить по душам.

Наконец, когда небо уже давно потемнело, а ветер дул с такой силой, что, казалось, вздрагивали сами стены, а окна дрожали от напряжения, и я не завидовал Зуевым и Миллеру, находившимся снаружи салона, в конце улицы показалась чуть сутулая фигура.

Маршан.

Я сразу узнал его, хотя сейчас он был одет в длинное пальто, шляпу, а лицо прикрыл шарфом от ветра. Надеюсь, Зуевы тоже опознают следователя по описанию — прежде они его не видели.

Петр и Федор не подвели. Сначала я заметил одного из них, шедшего следом за Маршаном на расстоянии десяти-пятнадцати шагов, но когда тот почти добрался до входной двери своего дома, перед ним внезапно появился человек.

Судья отшатнулся назад, но там его уже встречали. Ствол под лопатку, вежливое приглашение и вот уже следственный судья шагает в сторону нашего авто, а через полминуты залезает в салон, нервно усевшись рядом со мной на сиденье. Остальные остались ждать завершения беседы снаружи.

— Кто вы и что вам нужно? — сходу поинтересовался Маршан и тут же пригрозил: — За мое похищение или убийство с вас голову снимут, кто бы вы ни были!

— Извините за столь грубое приглашение, но вам никто не причинит вреда, господин следственный судья! — негромко сказал я. — Мы побеседуем, а затем вы пойдете своей дорогой.

— И моя свобода не будет зависеть от исхода нашей беседы? — недоверчиво уточнил Маршан.

— Нисколько. Даю в том свое слово!

— А кто вы, чтобы я верил этому слову?

— Моя фамилия Гагарин. Мои ориентировки розданы каждому ажану этого города!

— А-а-а, — прищурился судья, — теперь мне все понятно. Вы тот самый русский князь, бывший офицер Экспедиционного корпуса, которого обвиняют в убийствах и прочих безобразиях. И вы очевидно решили принудить меня снять розыск? Так вот, смею уверить, у вас ничего не получится. Вовсе не я гоняюсь за вами, месье Гагарин. По вашу душу явился человек с куда большими полномочиями, чем те, коими обладаю я. И только он может отменить директиву на ваше задержание…

— Знаю, — кивнул я. — Его фамилия Бомон, и он прибыл из Парижа.

— О, да вы весьма осведомлены! Тогда я тем более не понимаю смысла нашей беседы?

— Я знаю вас как честного человека, который не будет просто смотреть на творящуюся несправедливость. Поэтому хочу рассказать вам свою историю, а после попросить совета. И, клянусь, я прислушаюсь к вашим словам, даже если они мне не понравятся!

Маршан немного помолчал, поглядывая на меня и что-то прикидывая в голове. Потом кивнул:

— Говорите!

Я начал рассказ, описав свое путешествие из Ла-Куртина. Поведал о железнодорожной катастрофе, о том, как меня схватили агенты для допроса. И о том, как они погибли от рук Казака. Как я бежал в Марсель, и как тут на мой след вновь вышли убийцы. Рассказал и про корсиканцев, мотивов которых я не знал — они вообще стояли вне истории с Делакруа. И в самом конце поведал о разговоре с нотариусом Фере, вот только имя Адель не упомянул, сообщив лишь, что в потенциальном наследстве и есть первопричина всех моих нынешних проблем.

— Вы живете интересной и опасной жизнью, князь! — задумчиво протянул Маршан, когда я замолчал. — Значит, вы считаете, что вас подставили из-за денег? Что ж, это вполне вероятно и многое объясняет. В таком изложении история выглядит убедительной. Хочу открыть вам пару фактов — в них нет ничего секретного, но вы вряд ли об этом знаете.

— Внимательно слушаю вас!

— В полицию Марселя поступил анонимный донос, в котором называлось ваше имя в связи с причастностью к гибели агентов в Монмельяне. Так же к доносу прилагался ваш карандашный портрет, который после размножили полицейские художники, сделав несколько десятков копий. Второй такой же донос поступил в префектуру Парижа, и мэтр Бомон с огромными полномочиями немедленно был направлен в наш город.

— Насколько я понимаю, это редкая история?

— Исключительная, — подтвердил Маршан, — обычно парижане не лезут в наши дела. Но если тут замешаны миллионы… я могу понять, почему там засуетились. Кстати, ваш голос… я где-то слышал его прежде, вот только не могу вспомнить, при каких обстоятельствах это произошло?..

— Мы виделись на днях в тюрьме Сен-Пьер на бульваре Онора, — не стал скрывать я, — на меня в камере напали корсиканцы, пришлось их немного проучить…

— Чертовы корсиканцы! — воскликнул Маршан, а потом до него дошел смысл моих слов: — Ах, так это были вы! Но выглядели вы совершенно иначе, да и представились чужим именем. Это говорит не в вашу пользу. Обманывать французское правосудие — преступление!

— Так уж вышло, господин следственный судья, если бы я сказал правду, меня, вероятно, уже не было бы в живых…

— Чертовы корсиканцы? — правильно догадался тот.

— Именно, на выходе из тюрьмы их была целая толпа. Они явно прибыли по мою душу… Если бы не вы, все это кончилось бы печально. Но вы рассмотрели дело честно и выпустили меня. Поэтому сегодня я и обратился к вам за советом!

— В факте этого нападения в камере я нахожу косвенное подтверждение вашего рассказа, — задумчиво произнес следственный судья, — но, к сожалению, этого мало. Мэтр Бомон никогда не примет чьи-то слова на веру, если к ним не прилагаются существенные доказательства. Как только полицейские доберутся до вас — немедленно арестуют. Вы же понимаете, что такую награду, какая обещана за вашу поимку, редко назначают. Я вообще не припомню столь крупную сумму! А после ареста вас немедленно конвоируют в Париж, где будет произведено дознание и свершится суд.

— Все настолько плохо?

— Хуже не бывает, — мрачно кивнул судья, — если только…

— Если только что? — встрепенулся я.

— Если только вы не предоставите стопроцентных доказательств вашей невиновности. А это значит, что вы должны добыть мне этого Казака! И не просто добыть, но и заставить его дать признательные показания. Только в таком случае я смогу взять вас под свою защиту перед мэтром Бомоном. Я слышал, что он честный человек и не берет взятки. Найдите Казака, князь, соберите доказательства его вины, и я постараюсь обелить ваше имя перед Бомоном — таково мое предложение! А сейчас дайте мне уже пойти домой, я чертовски устал…

Далее насильно удерживать Маршана я не стал — я получил от него все, что желал — надежду на справедливость. Я любезно приоткрыл дверь, и следственный судья вылез из авто, тут же направившись к двери своего дома.

Две фигуры материализовались из тени рядом с приоткрытой дверцей. Я махнул рукой, и Зуевы тут же залезли внутрь, а машина тронулась с места.

Оба бойца дрожали от холода — все же им пришлось проторчать на улице не меньше двух часов, а в такую отвратительную погоду сделать это было не просто.

— Все в порядке, командир? Вы поговорили с этим человеком?

— Поговорил, — кивнул я, обдумывая встречу с Маршаном, — кажется, у нас появился шанс на удачу…

Эти слова Зуевых удовлетворили, и всю оставшуюся дорогу мы провели в молчании.

Иван Иванович сначала высадил нас у дома, а потом поехал к себе.

Ужинать не хотелось, но я заставил себя съесть кусок колбасы и ломоть сыра, запив все столовым вином. Зато Зуевы жевали так, что за щеками трещало. Я даже на мгновение им позавидовал. Хороший аппетит — признак здоровых организмов.

Разговор с Маршаном прошел не зря — я получил не просто надежду, но практически план действий. Найти Казака, заставить его говорить любым способом, предоставить доказательства своей невиновности Маршану. После чего надеяться на его беспристрастность и помощь.

Пусть план зияет дырами, но это лучше, чем полное его отсутствие.

— Завтра после сделки, если она пройдет удачно, у меня для вас будет еще одно задание, — повернулся я к бойцам. — Пора уже отыскать берлогу одного человека. Но предупреждаю сразу — он очень опасен! Действовать будем с крайней осторожностью!

— Да мы вроде тоже кое-что умеем, — слегка обиделся Петр.

— Этот человек — профессиональный убийца! Я дам вам адрес гостиницы, рядом с которой он может объявиться. Постарайтесь проследить за ним и узнать, где он живет. И чтобы при этом он вас не увидел. Справитесь?

— Мы с пластунами вместе год служили, научились разному. Сдюжим, командир! Не сумлевайся!..

Но все произошло совсем иначе, чем я спланировал.