Мама стала приходить снова. Сначала с Алисой — посидеть на задней скамье, послушать, как дети упрямо мучают инструмент. Потом одна — за полчаса до конца занятия, чтобы встретить дочь и заодно поговорить с Александром. — Не отвлекаю? — спрашивала она, присаживаясь на скамью. — Отвлекаете, — отвечал он, улыбаясь. — Но в самом хорошем смысле. Она оказалась умной. Чертовски умной. Острой на язык, ироничной, с той особенной, суховатой манерой шутить, которая открывается в людях не сразу. Александр ловил себя на том, что ждёт её прихода с каждым днём всё больше. Дети оборачивались на её смех — заливистый, искренний, девичий. — У вас музыкальное образование? — спросил он однажды за непринуждённой беседой. — Нет. Начитанность. И три класса музыкальной школы в детстве. — Алиса пошла в вас. Смышлёная растёт девочка. — Надеюсь, не во всём. Тяжёлая пауза повисла в воздухе. Александр не стал её разбивать. Пусть она материализуется и разразится на их головы ливнем, принося за собой очищение.

— Знаете, — сказал он тихо, — когда жена ушла, я сильно запил. Месяц, второй, третий. Казалось, что жизнь кончилась. А потом меня сбила машина. Мама молчала. — Я лежал в больнице и думал: зачем? Зачем меня спасать, если я никому не нужен? И вдруг вспомнил строчку. «Чашу страданий выпей до дна». Знаете, откуда? — Псалтирь, — отозвалась мама. — «Чашу спасения прииму, и имя Господне призову». Там дальше про это. Александр замер. — Я считал, вы неверующая. — Так и есть, — мама улыбнулась горько, безрадостно. — Я ни во что не верю. Просто помню учения, что когда-то читала. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни осуждения, ни жалости. — Помнить — это уже много, — твёрдо сказал он.