С каждым новым объявлением о работе в этом районе мои внутренности сжимаются все сильнее. Потребность в финансовой стабильности глубоко укоренилась во мне после взросления в системе. Каждый день без работы потихоньку вгоняет меня в режим выживания. Возвращает в детство, когда некоторые семьи не утруждали себя тем, чтобы кормить приемных детей. Я научилась обходиться почти ничем, когда моя жизнь нестабильна. Это единственное, что я могу контролировать, когда все остальное идет наперекосяк.

В голове проносятся всевозможные мрачные сценарии, и, прежде чем я доведу себя до безумия, я решаю, что будет продуктивнее сесть на автобус до магазина, постепенно вычеркивая товары из списка необходимого и решая, без чего я могу обойтись. Это также хороший повод держаться подальше от Картера.

Часть денег от аренды пойдет на покупку продуктов для него. Я собираюсь выполнить свою часть сделки, нравится ему это или нет. Остальное пойдет в сбережения — столько, сколько смогу. Кто знает, когда я смогу найти другую работу?

Я потрачу каждый цент, чтобы сделать маленькую хижину пригодной для жизни. Я ни за что не смогу продолжать быть соседкой Картера дольше.

Во-первых, я лучше справлюсь сама и смогу адаптировать свои расходы, чтобы выжить. Кроме того, это морально истощает — постоянно притворяться, что я не теряю контроль. Становится все труднее делить с ним пространство. Он невероятно привлекателен, и то, как он на меня смотрит, пробуждает внутри что-то, что я не хочу исследовать.

К счастью, он огромный придурок.

Обогнув ряд, я сталкиваюсь с человеком, которого сейчас хочу видеть меньше всего на свете после Джареда. С его матерью.

— О, Элиза, — она выглядит так, будто ненавидит эту встречу больше меня. — Как ты поживаешь?

— Как я поживаю? — я не могу сдержать легкую дрожь в голосе.

Мэри с неловкой гримасой проверяет цену на соседней полке, боясь, что я устрою сцену. Она знает, я уверена. И вот ее реакция. Я не ждала от нее многого. Сказать, что она едва терпела меня — ничего не сказать. Она никогда не упускала возможности выразить свое неодобрение. По ее мнению, я ненадежна, потому что у меня нет семьи, нет корней. Моя еда была плохой. Мой дом никогда не соответствовал ее стандартам чистоты.

— Пожалуйста, Элиза. Не позорь себя, — пренебрежительный тон ее голоса переключает во мне какой-то рычаг.

— Что? — я не верю своим ушам. — Почему это я должна стыдиться? Это не я изменяла.

— Может быть, он бы и не стал, если бы ты была тем, что нужно моему сыну, — цедит она сквозь зубы.

Она хватает пачку риса и бросает ее в тележку, поворачиваясь ко мне спиной, и направляется к кассе, оставляя меня в оцепенении.

Сомнение в себе начинает возвращаться. Я была недостаточно хороша. Знакомая мелодия, преследующая меня с тех пор, как я стала достаточно взрослой, чтобы понять, что мои родители меня бросили. Это глубоко укоренившийся страх, которым я ни с кем не делилась. Он постыдный.

Это бремя.

Возвращаться к своему придурковатому соседу — последнее, чего я хочу. Я точно знаю, кто ждет давно назревшего визита, поэтому звоню ей.

— Я в магазине. Могу зайти?

— О, дорогая. Я так волновалась, — материнский голос Марты — это бальзам, разливающийся по моему телу. — Пирог с пеканом только что из печи. Он остынет к тому времени, как ты доберешься.

В детстве меня большую часть времени оставляли без присмотра, и я жаждала ощущения, что обо мне заботятся, что есть кто-то, кому не все равно, кто принимает решения и направляет меня в нужную сторону.

В самые темные моменты я рассматривала себя в зеркале, гадая, как выглядели мои родители. Были ли у моего отца такие же карие глаза? У меня мамины соломенно-рыжие волосы? Не знать так же больно, как и не иметь их рядом, чтобы опереться.

Грэм Миллер ушла, и единственные, с кем я могу сейчас поговорить — это Марта и Сэм, соседи моих приемных родителей. Я любила помогать им по дому и в саду, когда жила по соседству.

— Я так рада, что ты здесь! — объятия Марты настолько крепкие, что способны склеить меня заново.

— Извини, что так долго не заходила. Я просто в ужасном состоянии.

— Тише, дитя. Ты в небольшом беспорядке, но ты… посмотри на меня, — она осторожно берет меня за подбородок и приподнимает его. — Все будет хорошо. Это пройдет.

Все, что я могу ей дать — слабую улыбку.

— А теперь иди отдохни, я принесу тебе что-нибудь поесть.

Внутреннее убранство их дома с цветочными обоями напоминает мне о двух годах, проведенных у Миллеров. Их безделушки, собранные за целую жизнь, разбросаны по массивной деревянной мебели, а фотографии Марты и Сэма висят в каждой комнате.

Мое любимое место — старинная плита, на которой я научилась готовить. Марта — прекрасный учитель и самая моя близкая связь с лучшими приемными родителями, которые у меня были.

Дети Грэмса продали дом после его смерти. Пятеро братьев и сестер жили со своими семьями, разбросанными между Восточным и Западным побережьями, и никто из них не планировал возвращаться. Я получила хижину от их родителей, а продажа дома произошла так быстро. Я не могла позволить себе купить то самое место, которое было моим настоящим домом, даже если бы хотела.

Теперь там живет молодая семья с близнецами. Их смех наполняет улицу, когда я навещаю Марту и Сэма. Каждый раз у меня сжимается сердце. От радости за этих детей, у которых есть любящие родители и которые вырастут в прекрасном доме. И от тоски, разливающейся в моих костях по тому, чего я была лишена. Мои родители не любили меня достаточно, чтобы дать мне такую жизнь. Вместо того чтобы быть согретой материнской любовью, меня воспитывали чужие люди, в чьих сердцах не было нежности к беспризорнице.

Растаяв на стареньком диване Марты после того, как она накормила меня до отвала, я чувствую, как тревога немного отступает.

— Я надеялась, что ты от него уйдешь.

— Ты знаешь, мне трудно отпускать людей, — говорю я, откидываясь на мягкий диван. — Он показал мне, что я недостаточно хороша, но я осталась. Я думала, что это лучшее, на что я способна, — я оплакиваю разбитую мечту о семье больше, чем отношения с Джаредом.

Это нормально? Разве я не должна по нему скучать?

Марта сияет на меня.

— Поэтому я так тобой горжусь сейчас.

— Я сделала это, потому что увидела своими глазами. Я почувствовала облегчение от того, что решение было принято за меня. Разве это не жалко?

— Ты собрала вещи и ушла. Некоторые люди так никогда и не делают, даже когда перед ними неоспоримые доказательства того, что другой человек им не подходит.

— Я чувствую себя дурой, что не увидела этого раньше, — признаюсь я шепотом. — Я никогда не выигрывала. Как бы ни старалась.

Сморщенное лицо Марты усиливает мой стыд. Ее смятение ощутимо, потому что я никогда не делилась этой стороной своих отношений с Джаредом. Я знала, что он не был ее любимцем, и не было смысла выставлять его еще хуже.

Она протягивает руку, чтобы утешить меня.

— Это не твоя…

— Значит ли это, что со мной что-то не так? Мама Джареда так считает. Я недостаточно хороша?

Моя собственная мать так считала и отказалась от меня через несколько дней после моего рождения. Моя губа дрожит, и я не могу взять свои слова обратно, что заставляет Марту прижаться ко мне ближе, прижимая к себе. Она бормочет что-то в мои волосы, и ее реакция так типична для нее.

— Эта стерва. Она в этом мире так же полезна, как лось в кружке вязальщиц.

Она отстраняется и держит меня за опущенные плечи.

— Это значит, что он не твой человек. Тот, кто любит и ценит тебя так, как ты заслуживаешь, — говорит она серьезным тоном. — Не позволяй тому, что случилось с Джаредом, заставлять тебя сомневаться в себе.

— Хорошо, — говорю я, улыбаясь немного неуверенно.

— А теперь. Я давно хотела тебе это сказать. Но раз уж этот замечательный придурок наконец-то исчез из твоей жизни… — Марта поднимается на ноги, хлопнув по коленям. Она роется в ящике за моей спиной и возвращается с толстой папкой в руках и довольной улыбкой.

— Я хочу сделать это официально, — говорит она, доставая стопку бумаг, и я затаила дыхание. — Мое единственное условие — чтобы ты иногда вытаскивала Сэма из дома. Я люблю этого мужчину до смерти, но для всех будет лучше, если он время от времени будет проводить несколько часов за рыбалкой.

Я просматриваю первую страницу документа и до меня доходит, что это свидетельство о праве собственности на ветхую хижину Сэма. Это уже не внутренняя шутка, и мой мозг переходит в режим сверхурочной работы.

— Ты ведь знаешь, что я пришла не за этим, правда? — говорю я с ноткой паники.

Глаза Марты смеются в уголках, и теплая улыбка смягчает мое беспокойство.

— У нас нет детей, и я не хочу, чтобы она досталась этому ужасному кузену со стороны Сэма. Мы не разговаривали с ним двадцать лет, — отвращение на ее лице заставляет меня хихикнуть. Она усмехается, перелистывая страницы, пока не доходит до последней, и указывает на пунктирную линию. — Ты самое близкое, что у нас есть к дочери. Твое имя должно быть здесь.

Порыв нежности бросает меня в объятия Марты, и я крепко прижимаюсь к ней.

— Я буду вечно благодарна за то, что вы двое есть в моей жизни.

Она промокает влажные уголки глаз и прочищает голос, стряхивая невидимые ворсинки со своих зеленых полосатых брюк, давая нам обеим время прийти в себя.

— Обещаю, это будет самая красивая рыбацкая хижина, — я шмыгаю носом, подписывая документ. — Я куплю Сэму кресло-качалку для послеобеденного сна и маленький холодильник снаружи для его пива.

— Я знаю, что ты это сделаешь, — говорит Марта сквозь улыбку со слезами. — Мы доверяем ее тебе, потому что ты очень талантлива.

— Не преувеличивай…

— Я знаю, что это для тебя всего лишь хобби. Но ты так хорошо справилась с хижиной Миллеров, — она останавливает мои протесты и продолжает: — Что подводит меня к следующему вопросу, — она достает из папки конверт поменьше, и замешательство на моем лице, должно быть, очевидно. — Я знаю, почему тебе пришлось уволиться.

— Как ты так быстро узнала? — вскрикиваю я в изумлении.

— О, пожалуйста. Я знала уже к обеду. Надеюсь, этот мерзавец не доставил тебе проблем.

Я не могу смотреть на нее, и меня тошнит при воспоминании о том, как вел себя Карл.

— Элиза… — Ее теплота — мое поражение.

Нет шансов что-то от нее скрыть. Именно поэтому я предпочла делить пространство с Картером — воплощением металлического скребка при минусовой температуре, чем прийти сюда.

— Он угрожал удержать мою последнюю зарплату, — говорю я ей со вздохом.

Глаза Марты выпячиваются.

— Этот никчемный… Я позвоню его маме, она приведет его в чувство.

— Пожалуйста, нет! — я хватаю ее за руку, удерживая на месте. — Я решу это, но я не хочу создавать проблем. Особенно сейчас, — я недостаточно сильна, чтобы справляться с последствиями разрыва отношений и увольнения с работы. Я шаткая, как старый дом, готовый рухнуть.

— Хорошо, — говорит она тоном, дающим понять, что она не согласна. — Тогда это приходит как нельзя кстати.

Конверт, который она кладет на стол из вишневого дерева, выглядит полным.

— Марта… — у меня есть догадка о том, что там, и мои уши горят.

— Я уже поговорила с Томасом, — перебивает она меня. — Он нашел немного восстановленного дерева и у него есть лишние материалы, оставшиеся после строительных проектов его племянника. У мальчика своя бригада, и он не будет тебя обдирать.

Почему меня не удивляет, что Томас, угрюмый старик, владелец хозяйственного магазина в городе, снова хочет прийти мне на помощь? Он такая добрая душа, прячущаяся за своими хмурыми взглядами и ворчанием, которое он называет разговорами.

— Я не могу это принять, — запинаюсь я. Ком в горле, как сухая губка, которую я не могу проглотить. Благотворительный случай. — Я не хочу просить еще о каких-то услугах.

— Я знаю, что этот город подводил тебя на протяжении многих лет, но ты одна из нас, и мы помогаем друг другу. Нет ничего постыдного в том, чтобы опереться на соседа, чтобы не утонуть.

— А что, если я не смогу тебе вернуть?

— О, милое дитя. Никто не ведет счет.

Она осторожно кладет свою нежную руку поверх моей, останавливая меня от того, чтобы я хрустела костяшками.

— Мы не бросим тебя, хорошо? Ты скоро встанешь на ноги.

Ее оптимизм зажигает мой собственный, как свеча в темных галереях шахты, и я задаюсь вопросом, смогу ли я сохранить ее горящей, пока благополучно не доберусь до поверхности.

— Это не много, — она пододвигает деньги вперед. — Это было в моем завещании для тебя, если ты все еще будешь с Джаредом, когда я двину кони. По крайней мере, теперь у меня есть чему радоваться, кроме субботнего клуба вязальщиц.

Она хлопает в ладоши, и я хихикаю при мысли о ремонте хижины, жизни в одиночестве и свободе быть собой, без необходимости подстраиваться под Джареда.

Эта мысль также пугает. Хижина Миллеров была в лучшем состоянии. Что, если я не смогу ее отремонтировать и потрачу время всех и деньги Марты впустую?

Джареда не волновало, когда я спрашивала его, какой цвет стен он предпочитает, и он закатывал глаза, когда я реставрировала старый шикарный кофейный столик, найденный на распродаже.

— Никто не будет указывать тебе, что ты можешь с ней делать, — говорит Марта, читая меня, как всегда. — Этот мальчик понятия не имеет, что потерял.

Ее слова заставляют меня чувствовать себя неловко.

— Я не думаю…

— Разве ты не починила тот диван сама?

Джаред взбесился, когда однажды вернулся раньше с деловой поездки и застал меня за перетяжкой дивана. Это был первый раз, когда я взялась за что-то такое масштабное, и это заняло больше времени, чем планировалось. Я хотела сделать ему сюрприз.

— Вся Мэйн-стрит слышала его крики.

У меня мурашки по коже от этого воспоминания. Джаред орал на меня за то, что я испортила диван.

— Ты ничего не смыслишь в ремонте мебели. YouTubeне делает тебя экспертом.

— Потому что он идиот. Хороший мужчина закатал бы рукава и помог бы тебе закончить.

Он не помог. Так что я сделала все возможное, чтобы закончить быстрее. Ослепленная слезами, я чуть не отрезала себе палец. Он никогда ничего не говорил об этом, даже несмотря на все дни, проведенные им на этом диване перед телевизором.

Марта похлопывает меня по колену.

— Нельзя дожить до моих лет и не узнать кое-что о жизни. Нормально начинать хотеть чего-то другого по пути. Ты растешь, меняешься, и в этом вся красота.

— А что, если то, чего я хочу — глупость? — смогу ли я превратить свое хобби в нечто большее?

— Ты найдешь свою искру, дорогая, — говорит она с пониманием.

— Мою искру?

— Да. То, что заставляет тебя вскакивать с постели по утрам. То, что тобой движет.

Ее слова оседают во мне, и я впитываю их.

— А теперь, — ее прищур означает неприятности. — Расскажешь мне о своем загадочном соседе?

Объятие Марты на прощание все еще согревает мою кожу, когда в заднем кармане снова вибрирует телефон, и я сбрасываю звонок Джареда.

Вернувшись в хижину, я ищу чем отвлечься и дать себе и Картеру пространство. Избегать наэлектризованного воздуха кажется самым безопасным, поэтому я направляюсь прямо в сарай позади дома.

Запах древесной стружки и краски напоминает мне о том, как я сидела рядом с Сэмом, пока он работал над своими заказами. Мне становится не так одиноко. Сарай не сравнится с его просторным гаражом, где он хранил свои столярные инструменты, но это мое собственное пространство, и здесь есть все, что я могла себе позволить, и кое-что из его старых вещей.

Мне нравится процесс соскабливания старого лака с деревянных деталей. Я испытываю огромное удовлетворение, когда деталь становится чистой и готовой к следующему этапу. Именно тогда я четко вижу, как хочу ее преобразить.

Этот старый ночной столик доставляет немного хлопот. Я на полпути к очистке ужасной черной краски, которой заляпали его поверх оригинального цвета.

Под краской я обнаружила красивый богатый кленовый массив, и у меня не поднимается рука его перекрашивать. Я, наверное, только поменяю ножки и ручку, чтобы соответствовать современному деревенскому стилю, который я выбрала для своего нового дома по дороге обратно на автобусе.

Я продолжаю работу, пока затекшая спина и вечерний холод не заставляют меня потянуться в кресле, открывая середину тела колючему холоду.

— Тебе стоит обращаться с острыми предметами? — голос Картера гремит в темноте.

Я чуть не опрокидываюсь и не роняю скребок.

Он бросает любопытный взгляд и приближается, вытягивая шею, чтобы лучше разглядеть, но я поспешно выхожу, захлопывая за собой двери сарая.

Сэм — единственный, кому разрешено туда заходить. Я не хочу впускать незнакомца в свое пространство, тем более его. Я все еще потрясена шантажом Карла, встречей с матерью Джареда и сюрпризом Марты. Я не выдержу его язвительности.

Картер оглядывается и смотрит прямо на меня.

— Тебе что-то нужно? — отрезаю я.

Очевидный интерес борется в нем с самолюбием.

— К твоему сведению, я не обучен зашивать отрубленные пальцы.

Я закатываю на него глаза.

— Я занимаюсь этим годами. И если что-то случится, а ты слишком испугаешься, я сама смогу сохранить их в ведре со льдом.

— Я не боюсь! Не рекомендуется пользоваться опасными инструментами в твоем состоянии.

— Как… — я запинаюсь. — В любом случае, тебя это не касается.

— Может, и касается, если тебе придется готовить без большого пальца. Ты и с целой рукой справляешься едва-едва.

— Что за черт! — он только что сказал, что я плохо готовлю? — Кто тебе накакал в кашу?

— Возможно, ты и накакала, судя по тому, как это было на вкус.

Я смотрю на него с открытым ртом от его прямоты, когда тень усмешки скользит по его губам.

— Ты ужасный…

— Элиза, — останавливает он меня. Низкий тембр его голоса делает мое имя более чувственным, чем оно имеет право быть. — Тебя слишком легко вывести из себя.

Картер качает головой и оставляет меня в замешательстве относительно того, что только что произошло.

Как может мужчина, знающий меня меньше недели, чувствовать, что я не в себе, когда Джаред даже не замечал, что я переставала есть на несколько дней после крупной ссоры?

Когда я лежу в постели, прокручивая в голове наш разговор, меня осеняет. Картеру удалось разозлить меня настолько, что я перестала зацикливаться на мыслях и пережевывать последние несколько дней.

Он сделал это нарочно?