Отсутствие Элизы снимает напряжение, стягивающее мышцы плеч. Всякий раз, когда мы в одной комнате, я осознаю каждое ее движение, мой разум пытается осмыслить ее, всегда настороже. Я привык знать все о людях вокруг меня, и ее неожиданное появление в моей жизни выбивает меня из колеи.

Она вторгается в мои чувства так, как не делала ни одна женщина. Я просыпаюсь под звуки ее душа, шум воды, бьющей по плитке, не способен заглушить то довольное мычание, которое она издает, когда горячая вода касается ее кожи. Оно проникает через коридор и под дверь. Оно горячим вихрем разливается внизу живота. Я бы хотел, чтобы ее присутствие не было таким громким. Ни одна из женщин, с которыми я провожу ночь, не остается, чтобы нарушать мое утро.

Возможно, решение оставить ее здесь было не лучшим, но мысль о том, что Элиза проводит ночь в этой лачуге, была мне не по душе.

Даже если ее присутствие все еще раздражает меня, что-то изменилось, когда она рассказала мне о своем парне-изменщике.

Обман. Предательство.

Я знал этот вкус.

Просить ее готовить было лишним, но я не мог придумать другого способа заставить ее чувствовать себя легче. Большинство из того, что она готовит, не входит в мой список разрешенного, и я не собираюсь делиться с ней подробностями. Она задает слишком много вопросов.

Она отвлекает, и я рад, что сегодня могу работать спокойно.

В хижине есть идеальный уголок с рабочей поверхностью и стулом. Большие окна выходят на спокойное озеро, окруженное мягко колышущимся тростником. Зеленые горы, спускающиеся по ту сторону, служат барьером от внешнего мира.

Пожалуй, это не самое ужасное место, чтобы быть приговоренным к «восстановлению».

— Ты возьмешь еще три месяца отпуска, — повышает голос моя мать.

— Это абсурд. Ты не можешь просить меня играть в бойскаута, пока компания в опасности!

— Картер, — сказала она нежно, взяв мое лицо в ладони. — Мне нужно… НУЖНО… ты понимаешь меня. Мне нужно знать, что ты в порядке, я не сплю с тех пор, как … — она вздыхает, и усталость на ее лице бьет под дых.

После того, что случилось четыре месяца назад, я не мог подвергать мать большему стрессу.

Это не помешало мне взять календарь из офиса. Мы, возможно, крупнейшая технологическая компания в США, но я жажду удовлетворения от того, как перечеркиваю важные проекты.

Я вешаю календарь на стену рядом с моим новым «офисом», чтобы вычеркивать дни и иметь физическое напоминание о том, сколько времени осталось до возвращения к моей жизни. Первый понедельник после вынужденного матерью отпуска обведен красным:

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ОФИС!!!

Моей матери повезло, что я так сильно ее люблю, иначе я бы не согласился на это. Спутниковый интернет подключается мгновенно, и я готов нырнуть в работу.

— Что за…

Кто-то будет уволен. Какого черта меня заблокировали во всех аккаунтах? Я в ярости, когда мои звонки помощнику, директору по ИТ и начальнику службы безопасности блокируются.

Это не совпадение, и когда следующий в моем списке отвечает, это подтверждает мои подозрения.

— Я так и знал, что ты позвонишь, — говорит он, пропуская приветствия. Джозеф Робертсон, главный операционный директор компании, правая рука моего отца с тех пор, как бизнес пошел в гору.

— Что происходит с моим доступом?

— Как приятно слышать твой голос. Как там воздух в Мэне? — его хриплый голос режет слух. Он дымит своими ужасными сигарами.

— Хватит этой ерунды. У меня нет настроения для твоих игр, — я слишком груб с единственным человеком, который открыто не одобрял методы моего отца, но это пахнет враждебным поглощением.

— Ты все еще в творческом отпуске, Картер. Ты обещал матери.

Раньше я был благодарен за его непоколебимое спокойствие, когда меня вбросили в роль генерального директора, но сейчас этот ровный и теплый тон лишь подливает масла в огонь.

— Это не твое дело, Джозеф. Я все еще мажоритарный акционер, ты не можешь заблокировать меня. Мне нужно управлять бизнесом.

Джозеф постоянно докучал мне, чтобы я сбавил обороты. Особенно после смерти отца, когда я отказывался брать отпуск. Это всегда было спорной темой между нами последние три года.

Последнее, что я помню из нашей последней ссоры — его отчаянная просьба.

— Тебе нужно сбавить обороты. Жизнь не происходит между этими офисными стеклами, сын!

В следующий раз, когда я его увидел, он выглядел на десять лет старше, держа руку моей матери в моей больничной палате.

Прошло четыре месяца, и я горю желанием вернуться. Рынок заметил мое отсутствие во главе компании. Особенно с тех пор, как этот придурок-репортер, Фред Пирсон, слишком много шумит. Цена наших акций впервые за последние тридцать лет немного снизилась.

— Твоя мать знает, что ты не сдержал свое обещание во время восстановления, — говорит Джозеф, глубоко затягиваясь сигарой.

— Потому что ты ей сказал, — я вне себя от ярости.

— Я не могу ей лгать, сын. — Нежность в его голосе, когда он говорит о моей матери, всегда меня обезоруживала.

— Джеки тоже в этом участвует, да? Мать не могла бы провернуть это в одиночку.

— Они созвали экстренное собрание с советом директоров и проголосовали.

Вместе моя мать и сестра обладают большей властью. Я никогда не думал, что они используют ее, чтобы отстранить меня.

— Мы хотим того, что лучше для тебя. Даже если ты сейчас этого не видишь.

— То, что лучше для меня — это убедиться, что компания, построенная моей семьей, не превратится в пепел!

Единственный раз, когда я чувствовал себя таким беспомощным, был тогда, когда я вернулся, поджав хвост, после того как не нашел Лору в Гарварде. Разбитое сердце, ярость, застигнутый врасплох и неспособный что-либо с этим сделать. Мой отец жестоко превратил это в поучительный момент, который сформировал мое будущее как главы компании.

— Урок номер один, — сказал он. — Никогда не теряй бдительность. Урок номер два — всегда будь на десять шагов впереди.

Я всегда ищу слабые места, анализирую риски и опережаю конкурентов.

— Высокомерие станет твоей погибелью, сын, — Джозеф возвращает меня к разговору. — Более 300 000 человек работают на тебя. Отобранных вручную. Лучших в отрасли. Ты думаешь, мы будем бегать, как курицы без головы, без тебя несколько месяцев?

— Ты хочешь сказать, что я бесполезен? — чувство никчемности грызет меня изнутри, сверля дыру в желудке.

— Нет, сын. Я имею в виду, что твоя лучшая форма — это то, что лучше для компании. Если бы с тобой что-то случилось, это отразилось бы на всех этих людях, за которых ты отвечаешь, — его громкий выдох заставляет связь потрескивать. — Твой десятилетний бизнес-план — наша Библия. Мы знаем, что нам делать, хорошо?

Разговор не приближает меня к решению проблемы. Я никогда не думал, что моя мать опустится до такого.

— Я делаю это, потому что люблю тебя, — всегда безупречная Клара Роулингс отвечает с первого гудка, сидя в своем кабинете.

— Да, ты звучишь, как отец.

Ее вздох притупляет мое раздражение. Это нечестно по отношению к ней. Она его полная противоположность.

— Послушай меня, Картер, — говорит она строгим голосом, и я снова шестилетний, разбивший одну из ее ваз за тысячу долларов. — Я не позволю тебе снова нас так пугать, даже если для этого придется тебя связать, — она поднимает подбородок, не собираясь уступать.

— Это звучит не очень расслабляюще, — бормочу я.

— Все зависит от тебя. Ты либо будешь киснуть три месяца, либо найдешь что-то, что доставит тебе удовольствие. Мне все равно, главное, чтобы ты отдохнул.

— Я никогда не киснул больше двух недель, — говорю я побежденно.

— Отлично. Тогда решено, — она звучит победно, откидываясь на спинку кожаного кресла.

Я вздыхаю.

— Это место не такое уж плохое.

Ее улыбка зажигает глаза и делает ее моложе.

— Оно напомнило мне о том, где я жила в детстве. Я рассказывала тебе о своем брате, который до сих пор живет в этом районе. Я подумала, что тебе будет полезно вернуться к корням моей семьи на какое-то время.

— Загадочный дядя, которого я никогда не видел? Какое веселое воссоединение.

— Кеннет — хороший человек. Он рад с тобой познакомиться.

— Почему он не приезжал, если так хочет меня увидеть?

Лицо матери искажается от сожаления и извинений.

— Дай угадаю, дорогой папочка не одобрял.

Почему я не удивлен? Семейные узы не имели значения в глазах моего отца. Иногда мне казалось, что он оставил бы меня без колебаний, если бы я не был его наследником.

Я прошел больше реабилитаций и обследований, чем было необходимо, но для матери этого все равно оказалось недостаточно. Единственная причина, по которой я согласен на ее безумные сроки возвращения к работе, это то, что отец умер три года назад, и она боится потерять и меня. Я вижу это в том, как она смотрит на меня — так же, как четыре месяца назад, когда я лежал на больничной койке.

Я не вынесу, если разобью ей сердце или стану причиной того, что она снова проведет бессонные месяцы. Потеря отца чуть не убила ее, и я не позволю ей разбиться снова.

И все же она не может ожидать, что я поставлю свою жизнь на паузу. Это был мой путь с самого дня рождения. Отец безжалостно тренировал меня, чтобы я взял на себя семейный бизнес. Это моя единственная цель и мое предназначение.

Я не ушел и не бунтовал даже после того ужасного выпускного подарка, который он мне преподнес. Мать умоляла меня остаться. Я любил ее, но она была слепа к его истинной сути. Он сделал это не ради моей защиты. А чтобы контролировать меня, чтобы я никогда не выходил за начерченные им рамки.

Он подыскивал подходящую жену, чтобы родить следующего наследника, прямо перед своей смертью. У меня не было выбора в этом вопросе, и я не мог отказаться, если хотел унаследовать компанию. Какова была альтернатива? Его мечты стали моими мечтами, его цели — моими собственными.

К счастью, компания в надежных руках в мое отсутствие. Джеки всегда была прилежной ученицей. Страстно увлеченная финансами и технологиями, хотя отец никогда не видел в ней никого, кроме будущей светской жены. Я не понимал этой его стороны. Он позволял ей присутствовать рядом с нами только для того, чтобы она перестала его донимать.

Что-то я могу контролировать. Выдох каждый раз, когда мои ноги касаются узкой неровной тропы вдоль берега озера. Ритм, который я задаю под тенью сосен, окаймляющих путь. Я выжигаю свое раздражение с каждым километром. После месяцев медленного восстановления силы и выносливости я вернулся к своему беговому режиму. И не собираюсь сдавать позиции.

Чувство удовлетворения гонит меня последние метры до хижины. Я весь в поту, футболка и шорты для бега прилипли, как вторая кожа.

Элиза уже вернулась, сидит с ноутбуком на диване, грызет ногти. Я ненавижу эту привычку у людей. Она меня не слышала, и это дает мне несколько секунд, чтобы заметить нежные изгибы ее профиля.

— Почему ты здесь? — это звучит резче, чем я хотел. Это мое обычное состояние, от которого я не могу избавиться.

Она подпрыгивает на месте, но вместо ответа ее рот беззвучно произносит «О». Ее взгляд скользит по моему телу, и забавно наблюдать за ее реакцией. Это придает моему эго столь необходимый подъем. Свидания не были в приоритете во время восстановления.

Я прочищаю горло, и она выходит из транса. Кончики ее ушей краснеют, а то, как ее шея сокращается, когда она неловко сглатывает, на мгновение гипнотизирует меня. У меня возникает неожиданное желание проследить это движение большим пальцем и нажать на точку пульса, чтобы почувствовать его биение под своей кожей.

— День был коротким, — ее голос низкий, почти хриплый, и впервые за месяцы мой низ живота слегка сжимается — так легко, что я мог бы этого не заметить. Это облегчение приходит в самое неподходящее время. Я не хочу возбуждаться от этой растрепанной женщины. Поэтому я разворачиваюсь на пятках с коротким кивком и направляюсь прямо в ванную.

Голос Элизы останавливает меня.

— Куда ты бегал?

— Это тебя не касается.

Она застывает в беззвучном слове, которое гаснет, затем ее выгнутые брови сходятся вместе, заставляя нос сморщиться.

— Я понимаю, что ты человек замкнутый. Но не нужно повторять это так, будто я ребенок, — она убирает волосы за ухо, ее губы сжаты в прямую линию. — Я думала, ты захочешь узнать, как здесь избегать медведей. Но как хочешь, — она поворачивается обратно к ноутбуку и печатает с ненавистью, ударяя по клавишам с излишней силой.

— Медведи? Серьезно? — спрашиваю я недоверчиво.

— Можешь загуглить. Или нет. Хижина оплачена на три месяца, так что мне все равно, — она не смотрит на меня, и я заслужил ее холодность. Не ее вина, что мое тело вспомнило, что у меня не было секса месяцами.

Эта версия ее довольно забавна. Не боится говорить то, что думает. С характером.

Последние часы ничуть не улучшили мое настроение. Пробежка была лишь временным решением моей текущей проблемы. Что мне вообще здесь делать?

— Их не нужно мыть.

Элиза тянется к посуде, которую я механически тер под струей воды, и я хмурюсь.

— Мужчины не любят заниматься такими вещами, — снова пробует она. — Ничего страшного, я могу…

Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю остановиться.

— Ты понятия не имеешь, что нравится такому мужчине, как я.

Она краснеет и теряет дар речи.

— С каким мужчиной ты вообще жила до этого? — рявкаю я, не в силах сдержать раздражение.

— Я просто хотела помочь, — запинается она.

— Конечно, — сарказм сочится из моих слов. — Я не инвалид. Не нуждаюсь в том, чтобы ты или кто-то еще сюсюкались со мной, — я знаю, что она не истинная причина моих проблем, но я не могу остановиться.

— Я не сомневаюсь в твоей способности мыть посуду, — говорит Элиза, глядя на меня с беспокойством. — У нас есть договоренность, помнишь? Я остаюсь здесь и помогаю тебе, в обмен?

Она выполняет свою часть сделки, а я срываю на ней свое раздражение.

— Я хочу вести себя прилично, но ты очень усложняешь мне это, — спокойно настаивает она.

Мое раздражение разрастается.

— Не беспокойся. Я справлюсь.

Она продолжает смотреть на меня своими большими карими глазами, и мне нужно пространство.

— Можешь идти.

Элиза разворачивается и направляется в спальню, не проронив ни слова. Я ненавижу себя. Я сдуваюсь, гнев выплескивается наружу, оставляя меня пустым, уставшим и полным вины.

То, что она приличный человек, иррационально действует мне на нервы.

За ужином она не выходит. Я слишком горд, чтобы стучаться в ее дверь, несмотря на грызущее ощущение, что она сегодня ничего не ела.

Она, наверное, ждет, пока я лягу спать, чтобы спокойно поужинать.