Тиканье этих уродливых старинных часов на стене разгоняет мои мысли каждый раз, когда я приближаюсь к тому, чтобы сформулировать их в связные предложения.

— Сегодня вы задумчивы, — говорит доктор Дайвари своим мягким монотонным голосом, который сводил меня с ума во время первых сессий.

Тик-так.

Тик.

Так.

Тиканье неравномерное, я даже не могу подстроить свои ответы под него.

— Думаю, я трус, — вырывается у меня.

— Почему вы так считаете? — спрашивает он, его лицо не выражает ничего из того, что происходит за этими круглыми очками.

Я называл ее трусихой за то, что она искала убежища в хижине. Но для нее это всегда было временным. Потому что она, черт возьми, крепкая, как сталь, и умеет собирать осколки и двигаться вперед сквозь боль.

Я? Я прячусь на виду, застыв на месте. Не рискуя. Позволяя отцу управлять мной даже сейчас.

Я слишком долго молчу, поэтому он задает следующий вопрос:

— Что бы для вас означало быть смелым?

Элиза так стойко переносит препятствия и драму в своей жизни. Она перестраивается снова и снова, с надеждой, которая кажется наивной. Тем временем я цепляюсь за свое прошлое, не расту, не живу.

На следующий день я смотрю на сетку судоку, пока зрение не затуманивается. Раньше это помогало мне сосредоточиться, отсекало отвлекающие факторы. Теперь это возвращает меня к тем утрам, когда она спрашивала меня об этом, а я сажал ее к себе на колени, чтобы ей было лучше видно, и у меня был повод подержать ее подольше. А ее маленький восхищенный вздох, когда я быстро решал головоломку, вызывал у меня глупое чувство гордости.

Если бы доктор не заверил меня, что я в порядке после последнего осмотра, усиливающееся давление в солнечном сплетении встревожило бы меня.

Ее отсутствие — это физическая боль. Она преследовала меня с тех пор, как я пересек границу города, уезжая как можно быстрее от женщины, которая перевернула мой мир. Я машинально тер кулаком грудь, пока не перестал пытаться унять боль. Я заслуживаю ее. Я принимаю этот дискомфорт как доказательство того, что все было по-настоящему, и что я виноват в том, как все закончил.

Металлический привкус заполняет мой рот, и я никогда не чувствовал себя более пристыженным за то, что сказал.

Каждое утро, когда я прихожу на кухню, я чувствую запах этой смеси. Представление о ней наполняет меня радостью и щемящей ностальгией, но это лучше, чем ничего.

Я последовал совету доктора и терапевта и перестал так строго организовывать свой день. Сегодня это оказывается плохой идеей, когда Джеки и моя мать устраивают мне засаду.

— Это что, вмешательство? — я приглашаю их войти, готовясь к очередной лекции.

— Не говори глупостей. Разве мы не можем просто пообщаться за чаем? — моя мать проходит за мной и берет банку со смесью.

— Не эту! — говорю я слишком быстро. — Я могу ее закончить. Ее трудно достать.

Взгляд моей матери следит за мной по кухне.

— Уверена, ты сможешь достать еще.

— Это не то же самое, — ворчу я. Она сделала это до того, как я причинил ей боль. Когда она заботилась обо мне.

— Ты так напоминаешь мне твоего отца, когда он был молодым.

Я застываю.

— Не потому, что ты его точная копия. Он тоже цеплялся за свое.

Я прищуриваюсь, не оценив сравнение.

— Это не самое страшное. Он не всегда был таким плохим, как ты его помнишь. Он хотел того, что лучше для его семьи.

— Знал ли он, что это значит? — спрашиваю я с горечью.

— Он думал, что знает. Я знаю, ты обижен на него, но у него были свои причины, — загадочно говорит моя мать. — Мне только жаль, что я не защитила тебя больше.

Она шмыгает носом и промокает его, когда ее телефон в сумочке начинает звонить, и ее лицо меняется, странная улыбка озаряет ее.

— Я отвечу на террасе, — щебечет она и выходит на улицу.

Я смотрю на ее удаляющуюся фигуру с недоумением.

— Ты что-нибудь знаешь об этом?

— Это не наше дело, — говорит Джеки и садится рядом со мной на диван. — Ты так стараешься защищать и заботиться о нас, но кто заботится о тебе, Картер? — моя сестра смотрит на меня с мольбой. — Ты должен впустить нас. Ты знаешь, что я хорошо это умею.

— Я никогда не сомневался в этом. Я так горжусь тобой, — когда дело доходит до бизнеса, у нее есть природная хватка, инстинкт хищника.

— Тогда позволь мне. Чтобы ты перестал использовать это как оправдание, чтобы убегать от своих чувств.

— Когда ты получила диплом по психологии?

— Я знаю тебя наизусть, Картер. Ты думаешь, что быть одному безопасно, и ты позволил отцу превратить тебя в остров.

— Ты знаешь, что это случилось бы в любом случае.

— Нет! Не смей его защищать. Он украл часть тебя, которую я, как думала, никогда больше не увижу, — на ее глазах слезы, и это разрывает мое сердце. — Но я ясно видела это в хижине. Больно смотреть на двух людей, которые так сильно любят друг друга и так стараются это скрыть.

— Ты видела ее две минуты, ты понятия не имеешь…

— Я навещала ее, — виновато говорит Джеки.

Я в шоке.

— Когда?

— В августе. После благотворительного бала.

— Что? Зачем ты это сделала?

— Потому что она моя подруга, она милая и заботливая. Только потому, что ты еще не понял, что для тебя лучше, не значит, что я должна прекратить с ней общаться.

Я теряю дар речи. И завидую времени, которое Джеки провела с ней. Или тому, что моя сестра может постучать в ее дверь, не рискуя получить травму. Я бы не винил Элизу, если бы она захотела погонять меня с топором.

— Ты счастлив здесь? — голос Джеки смягчается.

— Ты здесь. Я обещал не бросать тебя.

— Я имела в виду «не умирай», а не «не отходи от меня ни на шаг», идиот! — кричит она. — Мы можем жить в разных концах земли, и я буду в порядке, если буду знать, что ты счастлив.

Я смотрю в свой стакан с водой, переваривая ее слова.

— Пожалуйста, перестань наказывать себя за ошибки отца. Ты заслуживаешь любви и счастья.

Поскольку мы впервые за очень долгое время затронули тему любви, я должен спросить ее:

— А ты и Адам?

Джеки отшатывается, волны шока и боли пробегают по ее лицу. Я никогда не забуду, как они цеплялись друг за друга в моей больничной палате. Я боролся с сонливостью, пытаясь открыть глаза, но было очевидно, что она черпала силы в Адаме.

— Я знаю, что это твоя жизнь, но могу ли я что-то сделать?

Джеки качает головой.

— В отличие от меня с Адамом, ты знаешь, что чувствует Элиза. Эта женщина так сильно тебя любит и позволяет тебе быть твоей невыносимой версией себя. Она не говорит тебе этого, потому что не думает, что ты чувствуешь то же самое. Может быть, когда ты наконец прозреешь, она даст тебе шанс, — она заканчивает свою тираду, откидываясь на диван и приподнимая бровь. — Если не будет слишком поздно.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего, — она пожимает плечами.

— Джеки…

— Девчачий код! Ты не заставишь меня рассказать. Я не нарушу девчачий код! — она надувает губы, скрещивая руки.

Я ошеломлен, с открытым ртом. Я никогда не видел Джеки такой защитницей. Мне это нравится, потому что это ради Элизы. Но подтекст ее комментария действует как проглоченная горсть гвоздей.

— Она с кем-то встречается?

Джеки избегает смотреть на меня.

— Джеки, — рычу я.

— Я люблю тебя, но ты не заставишь меня стать плохой подругой, — говорит она, любуясь кончиками своих туфель. — Но она видела фотографии с Алисией, — многозначительно тянет она. — Это я могу тебе сказать.

Холодный пот выступает у меня на затылке, и я ошеломлен, пока дверь на террасу не открывается.

— Вы обе виноваты, — говорю я Джеки и матери, наполовину шутя. — Я мог бы поехать в роскошный реабилитационный центр.

— Ты молодой, дорогой, — моя мать входит и садится рядом со мной. — Не притворяйся, что твоя жизнь закончилась с Лорой. Или что ты должен заботиться о нас. Мы взрослые девочки.

— Это дает мне чувство контроля.

— Ты действительно контролируешь свою жизнь? Или ты делаешь себя одиноким? — моя мать берет меня за щеку так же, как она делала, когда я был маленьким. — Попробуй что-то новое, дай себе шанс построить мечту с нуля, даже если она провалится. Сожаление будет хуже, когда станет слишком поздно рисковать.

Для человека, обученного замечать любую уязвимость, я упустил самый большой скрытый риск знакомства с Элизой. Риск уйти не тем же человеком, который вошел в ту первую ночь. Риск узнать, каково это — любить, прямо с ее губ.

Я ходил вокруг этого чувства, не узнавая его.

— Я был глуп, что не понял этого раньше, — наконец признаюсь я.

— У любви разные лица, — говорит моя мать. — Когда ты будешь готов впустить ее, она станет такой же знакомой, как твое собственное сердцебиение.

— Я достоин этого? Я сбежал, как трус.

— Все мы совершаем ошибки. Важно то, насколько далеко мы готовы зайти, чтобы их искупить.

Мне потребовались месяцы, чтобы смириться с правдой. Я скучаю по Элизе, потому что она видела меня, и я узнал ее лучше, чем себя. Я люблю ее. И впервые я хочу выбрать направление своей жизни.

— Настолько далеко, насколько нужно, — во мне зажигается новое чувство цели. — У меня же есть частный самолет.

Моя мать улыбается.

— Есть.