Давление в черепе усиливается, пока я пролистываю сотни ссылок с фотографиями с прошлого вечера. Мое раздражение растет с каждой статьей, представляющей Алисию и меня как любящую пару, воссоединившуюся после проблем со здоровьем.

Звонок домофона у входной двери спасает мой телефон от полета с 21-го этажа.

— Посылка для вас, сэр, — мой консьерж протягивает мне небольшую посылку. — Служба безопасности проверила.

— Спасибо, Иван.

Это маленькая коробка, обернутая в коричневую бумагу и перевязанная бечевкой. Странно. Я верчу ее в руках, внутри что-то тяжелое меняет центр тяжести, и обратный адрес — Мэн. Мое сердце сбивается с ритма. Я ставлю ее на мраморный столик в холле, одновременно взволнованный и напуганный. Что, если там гневное письмо и медвежий помет?

Среди скомканных кусков газеты в солнечном свете, заливающем холл через панорамные окна, поблескивает банка. Медленный, недоверчивый выдох срывается с моих губ. Это та самая чайная смесь, которую она делала для меня, чтобы придать энергии, после того как я вскользь упомянул, что больше не пью кофе.

Я держу ее в руках, как самое драгоценное сокровище, и вдыхаю воспоминания об утрах с Элизой. Мята, кедр, сосна и розмарин. Она добавляла туда чайную ложку сырого сахара и три капли лимона.

Тоска разрывает мне грудь — забота, которую она проявляла ко мне. Я держу в руках осязаемое доказательство существования Элизы. Я никогда не думал, что банка с травами может вызвать слезы на глазах. Мне так отчаянно хочется услышать ее голос, что мой палец зависает над ее именем. Как бы прошел этот разговор?

«Привет, спасибо за чай, я чуть не расплакался, думая о тебе».

Мысли о маленькой банке тяжелым грузом лежит у меня в голове несколько часов. Я постоянно возвращаюсь к ней, разрываясь между чувством вины и эгоистичным инстинктом ухватиться за нить надежды.

Шагая, погруженный в свои мысли, через холл офиса к своему частному лифту, я замечаю Алисию слишком поздно, когда она проскальзывает между закрывающимися дверями.

Она запыхалась, опирается на меня, проведя ладонью по моей груди.

— Я так рада, что застала тебя. На следующей неделе вечеринка Forbes, как насчет того, чтобы продлить поездку и насладиться выходными в гостиничном номере?

— Какого черта тебя постоянно пускают в здание? — вся служба безопасности будет уволена за это. Я специально запретил ей появляться в здании компании.

— Не будь глупым, — она смеется. — Мы снова вместе, почему бы мне не навестить тебя?

Запах ее духов вызывает у меня тошноту.

— Откуда ты взяла эту идею? — я отстраняю ее от себя.

— Картер, — игриво укоряет она меня, и у меня кровь стынет в жилах. — Пресса была в восторге от нас на балу. А ты любишь преимущества, которые дает время, проведенное вместе, — мурлычет Алисия соблазнительно.

Гнев снова вспыхивает в мышцах, когда я вспоминаю, как она застала меня врасплох и как я не мог от нее отделаться, не устроив сцену.

— Никаких «нас» не было и не будет. Никогда.

— Теперь тебе лучше. Все может вернуться на круги своя.

Джеки права. Прежняя нормальность — не лучшее место для меня.

— Мне напомнить тебе, что ты бросила Джеки, когда думала, что я одной ногой в могиле?

— Она взрослая девочка и переживет это. Я знаю, что ты не будешь держать обиду, — недовольная гримаса Алисии не так мила, как ей кажется. — Я просто ненавижу больницы.

— Я ничего к тебе не чувствую. Теперь ясно?

— Что, не говори мне, что ты испортил свой вкус какой-то деревенской девчонкой, которая ударила тебя в спину за несколько долларов. Ты лучше этого, Картер.

Ее оговорка ошеломляет меня. Алисия подставила Элизу с этой фотографией. Она гораздо коварнее, чем я думал. Я приближаюсь, но выражение моего лица говорит ей, что она перешла черту.

— Я даю тебе только одно предупреждение. Это больше, чем ты заслуживаешь. Я не хочу быть с тобой связан. Не подходи ко мне на мероприятиях. Не произноси мое имя. Если ты хочешь оставаться в этом мире, в который ты так отчаянно пытаешься вползти, забудь обо мне и моей семье, или я сделаю своей миссией заставить тебя пожалеть о том, что ты вообще перешла мне дорогу.

Когда я достигаю своего этажа, я даже не оглядываюсь.

— Охрана проводит тебя на выход, — говорю я, кивая охранникам, стоящим у моей двери.

Я чувствую мягкость кожаного кресла, гладкую дорогую древесину стола в переговорной, и часть моего мозга регистрирует слова и отвечает на них на автопилоте.

Остальная часть меня находится в 400 милях отсюда, в одном июньском вечере, наблюдая, как Элиза сидит на маленьком пирсе, свесив ноги над водой, ее пальцы касаются поверхности озера. Она позволяет себе просто быть десять минут, игнорируя стресс и страхи. Я хотел сесть позади нее и крепко прижать ее к себе. Но тогда я думал, что это слишком. Слишком интимно.

Теперь я жалею, что не пользовался каждой возможностью обнять ее и вдохнуть запах ее кожи.

Команда закрывает свои папки, и мое тело знает, что я должен покинуть эту комнату и перейти на следующее совещание. Мои ноги делают всю работу, когда голос Джозефа вырывает меня из воспоминаний, возвращая в реальность.

— Я поражаюсь твоему таланту выглядеть так, будто ты полностью здесь, с нами, — его голос полон беспокойства и понимания.

— Я здесь. Прямо сейчас, — горечь в моем тоне нова, и это настораживает Джозефа, который откидывается на спинку кожаного кресла.

— Должен ли ты быть здесь? — осторожно спрашивает он.

— Я здоров, мой мозг в порядке, — резко отвечаю я. — Я забочусь о себе, почему бы мне не быть здесь?

Из всех людей я не ожидал, что он усомнится во мне.

— Я не это имел в виду, — успокаивает он меня, и вспышка гнева остывает. — Твой разум кажется где-то в другом месте, — Джозеф постукивает указательным пальцем по столу, колеблясь. — С кем-то другим.

Я резко перевожу на него взгляд. Мой первый инстинкт — защитить ее. Держать ее подальше от этого мира, но Джозеф не из тех, кто сделал бы что-то, что могло бы причинить боль мне или семье.

— Ты разговаривал с моей матерью?

Его легкая улыбка — достаточное подтверждение. Он всегда так делает, когда кто-то упоминает ее. То, что он хранит только для себя. Его драгоценный маленький секрет. Я не знаю, как я не понял этого раньше. Интересно, как долго он питает эти чувства. Знает ли она? Любит ли она его тоже?

— Она хочет, чтобы ты был счастлив и имел будущее, которого ты заслуживаешь.

— Мое будущее — это компания, — повторяю я слова отца в тысячный раз.

— Твое будущее не высечено в камне только потому, что ты сын Ангуса Роулингса, — он сцепляет пальцы на колене. — Единственный способ узнать, что тебя ждет, это делать свой собственный выбор.

Я позволяю Джозефу увидеть мое слабое место.

— Я не могу бросить Джеки и мать.

После смерти отца мысль о том, чтобы позволить кому-то другому занять мое место, даже не приходила мне в голову. Это стало моей жизнью, моим долгом, я боялся разочаровать его даже в гробу.

— Я знаю, что ты чувствуешь ответственность, но ты действуешь исходя из предположения, что эти женщины не могут постоять за себя. Твоей сестре было бы обидно слышать, как ты сомневаешься в ней после полугода управления компанией на твоем месте.

Я колеблюсь.

— Я не хотел…

— Ты доверяешь им?

— Да, конечно.

— Тогда перестань зацикливаться на их защите. Они финансово обеспечены. Джеки могла бы начать свой успешный бизнес, если бы ты не позволял ей здесь раскрыться. Причина, по которой она до сих пор этого не сделала, в том, что она видит, как ты вкладываешь здесь кровь и пот, и не хочет оставлять тебя тонуть.

— Я знаю, что она сделала за эти месяцы. Она справилась с некоторыми ситуациями лучше, чем я. Но я не хочу оставлять это бремя на ней только потому, что она может с ним справиться.

— Ты говорил с Джеки об этом?

Я стону и бросаю на него взгляд.

— Вы, молодые люди, слишком часто видите все в черно-белом цвете. Мне тебе все разжевывать, или ты просто ищешь оправдания, чтобы спрятаться в своей башне?

— Я не прячусь, — я вздрагиваю.

Джозеф машет большой рукой, его дорогие часы блестят в теплом вечернем свете.

— Когда мы были молоды, наш офис был командным центром. А сейчас? — он достает свой складной смартфон последнего поколения и размахивает им передо мной. — Смешно, что мы вообще ведем этот разговор. Так что да. Ты прячешься от реальной жизни и используешь офис, как крепость.

Он позволяет словам медленно проникнуть сквозь стену, защищающую мой процесс рационализации. Его глаза смягчаются, и он опирается предплечьями на стол, задавая вопрос с осторожностью.

— Что бы ты хотел сделать? Если бы тебе удалось освободиться из этой стеклянной клетки, которую ты построил?

— Я не позволял своему разуму слишком далеко уходить от этого места, — признаюсь я, потому что с самого рождения у меня не было других вариантов.

До сих пор.

— Призрак твоего отца не преследует тебя. Это ты преследуешь его.

На пути к двери его тяжелая рука ложится на мое плечо, но этот отеческий жест и поддержка слишком сильны.

— У мертвых нет мнений, сын.