Элиза смеется, запрокинув голову, пока один из строителей касается ее руки, одаривая ее беззаботной улыбкой. Совершенно непрофессионально с его стороны так небрежно прикасаться к ней. Парень выглядит примерно ее возраста, немного грубоватый. Он хорошо сложен, но я не сомневаюсь, что смогу уложить его, если он снова прикоснется к ней.

Это уже второй вечер подряд, когда она пропускает ужин. То, как она говорила, звучало как прощание, к которому я не готов. Я хочу большего от нее, пока не настало время уезжать.

За этим я и пришел сюда. Но вид их вместе пробуждает что-то уродливое и ядовитое из глубины моей души.

Они не замечают меня, пока я не останавливаюсь рядом с Элизой и не обхватываю ее за талию, притягивая к себе.

— Привет, кошечка. Ты закончила на сегодня? — я полностью игнорирую мужчину, который смотрит на меня.

Элиза приходит в себя быстрее и скользит ладонью по моей спине, на ее лице замешательство.

— Картер. Это Финн, мой прораб. Мы обсуждаем размер кровати в мансарде.

Ах да. Тот самый, который НЕ мужчина средних лет с тремя детьми. Тот, с кем Сэм пытается свести Элизу.

— Достаточно большая, чтобы поместился я, — говорю я, впервые взглянув на озадаченного мужчину. Его брови опускаются, он поправляет осанку, безуспешно пытаясь сравняться со мной ростом.

— Картер! — Элиза щипает меня за бок.

— Можно тебя на пару слов? — я не жду ее ответа и тяну ее к линии деревьев.

— Эй, Элиза, ты уверена, что хочешь пойти с ним?

Этот мужчина смелее или глупее, чем я думал, но Элиза перебивает меня, прежде чем я покажу мистеру Прорабу, что это он должен бояться.

— Все в порядке. У него сегодня манеры на техобслуживании, — кричит она.

Мы останавливаемся за большим дубом, и я становлюсь перед ней, не касаясь, достаточно близко, чтобы различать цветные вкрапления в ее радужках. Элиза ждет, поглощая меня целиком своими медовыми глазами.

— Ты меня избегала, — я нарушаю тишину.

Она отмахивается от меня скучающим закатыванием глаз. А вот и моя боевая кошечка.

— Я занята. Хотелось бы, чтобы ты не прерывал меня, и я бы закончила быстрее.

Я наклоняюсь вперед, и она отступает к стволу дерева. Вспышка неуверенности прорывает ее маску безразличия, и губы приоткрываются в удивлении, влажные, манящие. Мои руки находят ее бедра, и я останавливаюсь, прежде чем поцеловать ее, прижимаясь кончиком носа к щеке, скользя по гладкой коже, пока не достигаю уха.

— Мне не нравятся игры в ревность, — мой голос звучит хрипло. — Но если ты хочешь играть… — ее губы приоткрываются, чтобы заговорить, и я прикусываю ее мочку зубами, потому что не могу удержаться.

— Ревность? — это вырывается наполовину стоном. — С чего бы тебе…

— Снова начнешь эти игры — и я привяжу тебя к кровати и буду дразнить, пока ты не потеряешь способность говорить, — я притягиваю ее бедра к себе, и глаза Элизы расширяются. Все в ней возбуждает меня, и я хочу развернуть ее, спустить эти узкие джинсы до колен. Скользнуть внутрь нее и заставить ее кричать.

Ее зрачки расширены, и быстрые теплые выдохи на моей шее заставляют меня думать, что она тоже этого хочет.

— Элиза, мы закончили с вагонкой, — голос того парня слишком близко. У него нет инстинкта самосохранения.

— Ужин в семь. Не опаздывай, — я целую уголок ее рта, и Элиза наклоняется, ища большего. — Мистер Прораб пусть держит руки при себе. Пока я здесь, я не делюсь. Понятно?

Элиза выходит из оцепенения, вызванного желанием, и когда мои слова доходят до нее, она снова надевает маску, расправляя плечи. Она отталкивает меня и проскальзывает мимо, топая ногами и качая головой.

Удовольствие от того, что я заявляю свои права, так же ново для меня, как и поведение собственнического парня.

Рационально я понимаю, что не должен. Я могу вернуться домой до истечения трех месяцев. Моя мать довольна моим прогрессом, и как бы я ни доверял Джеки, я не хочу оставлять все давление на ней.

Эта сложная нить близости и страсти, которую мы сплетаем, неразумна. Меня тянет к ней, я жажду ее присутствия. Рядом с ней я нормальный человек. Ее прикосновения заставляют меня чувствовать себя живым. Настоящим. Заставляют хотеть того, о чем мне не следует даже мечтать.

Даже мысль о том, чтобы принять дополнительный месяц, доказательство того, что она влияет на мое сознание. Я никогда не колеблюсь, когда дело касается моего долга. И все же я продолжаю смотреть на цветы, которые она нарисовала на календаре в конце дополнительного месяца.

Элиза возвращается домой вечером и переодевается, прежде чем сесть рядом со мной у кухонной стойки. То, что я сказал сегодня, роится в моей голове, но она не заставляет меня говорить, пока мы готовим вместе. Напряжение — это парящий шар энергии между нами. Искра, зажженная месяц назад, теперь слишком велика, чтобы ее игнорировать. Мы не упоминаем об этом, потому что это ведет к вопросам без ответов.

Мы двигаемся друг вокруг друга с естественностью давних партнеров, и эта близость успокаивает мой разум так, что мое сердце трепещет от страха.

Когда ужин готов, она переплетает свои пальцы с моими и ведет меня в спальню. В темной комнате она раздевается сама, а затем молча снимает одежду с меня, не отрывая взгляда.

Она целует меня нежно, пока я не позволяю себе растаять под ее губами. Затем ее ладонь обхватывает меня, и я позволяю ей ласкать меня, пока она не толкает меня на кровать и не направляет к изголовью, а затем медленно начинает двигать бедрами, покрывая меня своим возбуждением. Элиза приподнимает бедра и без колебаний принимает меня одним быстрым движением, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Черт, как же хорошо, — выдыхаю я, притягивая ее к себе, прижимая к груди.

Ее лоб упирается в мой.

— Еще, пожалуйста, — стонет она.

Ее движения ускоряются, и я удерживаю ее за бедра, впиваясь пальцами в кожу. Я преследую ощущение, пузырящееся в пояснице, и прижимаю ее к себе, чтобы контролировать ритм. Ближе. Глубже, пока ее стенки сжимают меня.

Элиза кричит мое имя и дрожит, ее пальцы сжаты в моих волосах. Я прижимаю ее крепче.

Это более интимно, воздух заряжен тем, что мы оба не хотим признавать вслух. Ее дыхание сводит меня с ума, а мои толчки становятся хаотичными, пока я не проваливаюсь в пустоту, шепча слова похвалы в ее волосы, запечатлевая отпечаток ее тела на своих нервных окончаниях.

Элиза мягкая и податливая, лежит на мне, только шелест деревьев и ночные насекомые нарушают тяжелую тишину.

Она медленно поднимает голову из изгиба моей шеи, и ее горячее дыхание скользит над ключицей, по груди и останавливается на верхней части моего шрама, кончики ее пальцев следуют по линии. Это не клиническое прикосновение врача. Я напрягаюсь. Никто другой не касался шрама. Теплые губы касаются его, и это потрясает меня до глубины души. Я не могу осознать, как ее прикосновение приносит удовольствие, которое отзывается в самой моей сути.

— Я ненавижу его, — признаюсь я. — Он напоминает мне, насколько я слаб, — я чувствую себя обнаженным, даже в абсолютно темной комнате, но ее следующие слова лишены осуждения или жалости.

— Он делает тебя похожим на того, кто прошел через ад и вернулся, чтобы рассказать эту историю, — она проводит пальцем по шраму, и это согревает всю мою грудь, окутывая мое сердце коконом. — Если честно, это делает тебя похожим на воина.

Сдавленный смех вырывается из меня, и я говорю глупейшую вещь, не задействуя мозг.

— Тогда останься. Мне нужна принцесса, которую я буду защищать.

Я понимаю, что это ошибка, еще до того, как она напрягается в моих объятиях.

— Это не сказка, Картер, — говорит она мягко, без укора, но дистанция, которую она держит, пронзает меня, даже если я знаю, что она права.

Ночь проносится быстрее, чем я хотел. Я не покидаю ее постель. Зачем мучить себя?

Это просто временно.

На следующее утро кровать пуста, и это оставляет пустоту в моей груди.

Остывшая тарелка завтрака на кухонном островке — такое горько-сладкое напоминание о чем-то, что по-настоящему принадлежит Элизе. Там же записка с нелепым рисунком женской фигурки-палочки, с тем, что, как я полагаю, является кистью в руке, рядом с детским рисунком дома. Глупая записка заставляет меня улыбнуться, представляя, как она сидит, сгорбившись над островком, высунув кончик языка.

— Я пропал, — бормочу я себе под нос, вдавливая пятки ладоней в глаза, надеясь на перезагрузку.

Прогулка до ее хижины проясняет мою голову, чтобы я не испортил ее энтузиазм. Даже несмотря на то, что я знаю, что помощь ей приближает день, когда она переедет, я чувствую необходимость поддержать ее.

Я нахожу ее в окружении разобранных кусков дерева разных размеров, банок с краской и инструментов.

— Мне стоит беспокоиться, что ты можешь сколотить из этого гроб?

— Мне приснилась эта идея, — она сияет, и у меня болит в груди. Это плохо. Ужасно. Не может со мной происходить. — Было слишком рано, я не хотела тебя будить.

— Гениальная идея заключалась в том, чтобы нырять по мусорным бакам в поисках сломанных шкафчиков и полок по всему городу?

Она смеется, и то, как это на меня влияет, почти заставляет меня убежать в окружающую нас глушь.

— Я видела этот урок на YouTube о том, как построить угловой офис у окна с разными местами для хранения. Мне приснилось, как я хочу построить свой. Он будет идеальным!

— YouTube, — повторяю я, качая головой. Элиза уверенно смотрит любой урок по DIY и не сомневается, что сможет это сделать. Она потрясающая.

Я издаю долгий страдальческий вздох.

— Покажи мне.

Она дает мне свой телефон, и я смотрю, как блондинка в комбинезоне слишком бодро измеряет стены и разбирает какой-то старый кабинет, когда телефон вибрирует и появляется сообщение.

Финн: Можешь пригласить меня на обед в знак благодарности. Для меня это был бы беспроигрышный вариант:)

Моя рука сжимает телефон. Устройство едва не попадает под кувалду, лежащую рядом с другими инструментами.

— Мистер Прораб продолжает вести себя неподобающе.

— Перестань называть его так. Это странно, — она вырывает телефон из моей руки и начинает печатать. — Финн просто хороший парень.

— С планом.

— Что за реакция? Разве ты не уезжаешь домой через несколько недель? Чего еще ты хочешь от меня?

Остаться в этом пузыре немного дольше. Забрать тебя с собой.

— Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Вот и все.

Она фыркает.

— Спасибо за беспокойство, но наша договоренность дала мне вкус к случайным связям. Это не самая плохая идея.

Я собираюсь убить идиотского прораба Финна.

Следующие дни сливаются воедино с тревожной скоростью. Я не готов отпускать ее, но она либо работает в магазине, либо наносит последние штрихи в своем новом доме. Я цепляюсь за глупые разговоры за завтраком, за ее запах, когда она целует меня в щеку перед уходом, за ее довольный взгляд, когда она находит идеальное место для одной из своих вещей, или за мягкие стоны, вырывающиеся прерывистыми вздохами, когда мы проводим ночи вместе и удовольствие захлестывает ее.

В итоге я делаю то, что противоречит моей природе. Я почти умоляю, когда приходит время перевозить ее инструменты из сарая.

— Ты уверена, что хочешь переехать? — я лихорадочно ищу любую причину, чтобы заставить ее остаться. — Твой новый сарай намного меньше. Куда ты это все положишь? — я встряхиваю коробку в руке, чтобы доказать свою правоту.

— Часть я могу поставить внутри, — говорит она. — На этот раз никто не скажет мне, что они плохо пахнут или что это свалка. Я буду использовать место для хранения под кухней.

— Разве есть спешка с переездом? Я думал, тебе здесь нравится.

Она тепло улыбается мне, и я вижу, как в ее глазах сияет решимость.

— Я никогда не жила одна. Не принимала решения самостоятельно, будучи взрослой. Я слишком долго несла страх брошенного ребенка. В моем возрасте я не должна полагаться на кого-то, кто будет заботиться обо мне.

— В принятии помощи нет ничего плохого.

— Говорит человек, которого заставили взять перерыв после того, как он чуть не умер.

— Справедливо. Но я не должен быть стандартом нормального поведения, — я пытаюсь разрядить обстановку и заставить ее улыбнуться.

— Я больше не хочу бояться быть одна. Это меня сдерживает.

— Не преуменьшай того, чего ты уже достигла сама. Это все твое. Никто не сможет этого отнять.

То, как она смотрит на меня, заставляет меня думать, что я сказал слишком много.

Я отчаянно хочу, чтобы она осталась. Я знаю, что смогу убедить ее, если просто начну умолять. Но я не могу быть еще одним препятствием на ее пути.

— Будет лучше, если я поеду одна. Мне будет слишком трудно не уговорить тебя остаться на ночь, — она ухмыляется мне, но ее нервозность видна в том, как она теребит ручки старой потертой сумки.

Тишина ее отсутствия пронзает мой слух.