Тело затекло, и здесь слишком чертовски светло. Все, чего я хочу — это еще пару часов отдыха. Прошлой ночью я провалился в сон, вызванный истощением, как только коснулся кровати, плюхнувшись прямо на покрывало.

Новая обстановка разительно отличается от моей нью-йоркской квартиры. Деревянные стены, винтажный комод на другой стороне комнаты. Несусветное количество подушек с замысловатой вышивкой разбросаны вокруг массивной дубовой кровати. У меня не было возможности как следует рассмотреть комнату после вчерашней стычки с хозяйкой. Вот что я получаю за то, что я хороший сын и любящий брат. Они сговорились и эмоционально шантажировали меня, заставив согласиться на план, который они обрушили на меня два дня назад.

Теперь я застрял в хижине на озере с плачущей женщиной. В лесу, далеко от того места, где я нужен больше всего.

Я оценил риски, прежде чем сказать ей остаться, и, возможно, я бы волновался, если бы она не показалась мне жалкой. Темные круги портили кожу под красными и опухшими глазами. Опухшие и искусанные губы. Ее соломенно-русые волосы были птичьим гнездом, спутанными и растрепанными. Человеческий эквивалент загнанной в угол лисы, которую потрепала свора гончих. Настолько жалкая, что мне стало не по себе.

Она спросила мое имя, так что останется только пролистать страницу поиска минуту. Моя семья и совет директоров до сих пор держали ситуацию в тайне. Но я сомневаюсь, что у нее на быстром наборе сплетническая пресса, так что я позабочусь о том, чтобы купить ее молчание, как только она уладит свои жилищные проблемы. Я не самый заботливый человек в мире, но, к сожалению, моя мать воспитала меня лучше, чем грубияна, вышвыривающего плачущую женщину из дома среди ночи.

Мой телефон вибрирует на тумбочке.

— Помяни черта, — говорю я, когда сияющее лицо матери появляется на экране, такая же царственная, как всегда, готовая к бранчу в высшем обществе или чему бы то ни было еще, что у нее на повестке дня сегодня.

— Какая милая комната, дорогой. Ты хорошо спал? — она слишком бодра для воскресного утра, но, полагаю, она хочет компенсировать паршивое настроение, которое у меня было с тех пор, как она поделилась своей идеей.

— Я тоже здесь! — Джеки занимает другую сторону экрана, одетая для утренней йоги.

Они наступают мощным объединенным фронтом женщин Роулингс.

— Я хотела проверить, добрался ли ты целым и невредимым.

— К сожалению, — вздыхаю я.

— Не будь таким ворчуном, — смеется мать. — Это пойдет тебе на пользу.

Она звучит уверенно, но я сильно сомневаюсь, что три месяца, проведенные взаперти в Мэне, как-то помогут мне.

Джеки вступает, ухмыляясь:

— В жизни есть не только работа.

Требуется вся сила воли, чтобы не закатить глаза, как подросток, на эту заезженную фразу. Но я пропускаю это мимо ушей, потому что уже планировал работать удаленно в тот момент, когда собирал сумки. Единственный плюс отъезда из Нью-Йорка — это то, что они вдвоем не смогут стоять у меня над душой, делая работу почти невозможной.

— Меня не было достаточно долго, это лишнее, — я беспокоюсь о влиянии моего длительного отсутствия на бизнес. Инвесторы взволнованы, слухи уже ползут в темных углах залов заседаний и частных сигарных клубов. Я ненавижу быть таким же бесполезным, как и три месяца назад.

— Робертсон и я все контролируем, — тон Джеки серьезен. — Я тебя не подведу.

Мать кивает в такт.

— Ты важнее для нас, сын. Компания ничего не значит, если с тобой что-то случится снова, — ее голос чуть срывается на последних словах, и чувство вины скручивает мои внутренности.

— Это место уже повлияло на тебя, — Джеки пытается скрыть эмоции за шуткой. — Ты стал мягче.

— Место, безусловно… своеобразное. Не твой обычный отпускной курорт, мама.

— Я хотела, чтобы ты насладился жизнью так, как я в детстве, до того, как, — она машет рукой вокруг роскошной гостиной, по которой проходит. — Это случилось.

До того, как мой отец основал компанию и стал настолько богат, что забыл, откуда они оба родом. Я открываю большое окно и вглядываюсь в озеро, сверкающее в утреннем солнце.

— Дай угадаю. Я должен научиться радоваться простым вещам? — спрашиваю я ее без убежденности.

— Именно! — говорят они обе.

— Можешь попросить хозяйку показать тебе окрестности. Жители Мэна очень милые люди, — говорит мать.

Свежий воздух окутывает меня, охлаждая кожу.

— Я встретил хозяйку, когда приехал.

— О, как мило с их стороны ждать тебя так поздно.

— Это было скорее недоразумение. Она осталась на ночь.

— Уверена, у нее была совершенно уважительная причина, надеюсь, ты не был груб, — мать бросает на меня тот самый взгляд, который должен быть суровым.

— Ты воспитала идеального джентльмена, — говорю я ей, и она остается довольна.

Хотя я не понимаю, как рыжеволосая дамочка может владеть и сдавать эту хижину, но при этом ей некуда больше идти в то время кризиса, через который она, очевидно, проходит. Если только она не психически нестабильна. Мне стоило проверить, есть ли у двери спальни замок. Затем навязчивые мысли и подозрения начинают змеиться в моей голове.

— Ты как-то причастна к этому? — вопрос вырывается наружу.

Мать бледнеет, а Джеки поражена:

— Картер…

— Ты знаешь, я бы никогда не сделала этого с тобой, — говорит мать, перебивая ее.

Я делаю глубокий вдох, и хрустальный воздух прочищает разум.

— Да, извини, — говорю я на выдохе. — Это было неожиданно, вот и все.

— Она хотя бы красивая? — спрашивает Джеки.

Я смеюсь над абсурдным вопросом.

— Определенно нет. Скучная, деревенская растрепа, — я думаю о том страшном привидении, пока открываю сумки, чтобы переодеться. Мятая фланелевая рубашка была мгновенным красным флагом. Ее лицо было пятнистым. И она, судя по всему, обладает такой же эмоциональной стабильностью, как криптовалюта.

— Картер! — мать делает мне выговор, а сестра неодобрительно качает головой. — У всех бывают плохие дни.

— Возможно, это так, но последнее, что мне сейчас нужно — это благотворительный случай.

Мать меняет тактику.

— Ты принял лекарства сегодня?

— Я взрослый человек. Я знаю, что должен их принимать, даже когда вы двое не стоите у меня над душой, — ворчу я.

Я щурюсь на бутылочки на тумбочке. Одним движением они падают в открытый ящик. Я не хочу, чтобы моя временная соседка наткнулась на них.

— Я случайно встретила Алисию сегодня утром, — говорит Джеки горьким тоном, и я благодарен, что она не нагнетает. — Меня удивляет такое совпадение, — она делает воздушные кавычки вокруг последнего слова.

Алисия не отстает с тех пор, как увидела меня месяц назад. Мне плевать на ее оправдания и нытье о том, как она ненавидит больницы. Что я презираю, и главная причина, по которой я никогда не вернусь к нашим встречам — это то, как она использовала мою сестру.

— Она что-нибудь знает? — это все, что имеет значение, когда речь идет об Алисии.

— Похоже, что нет, она просто кружит вокруг, — тень грусти пробегает по лицу Джеки, и я ненавижу, что я частично виноват в этом. — Не волнуйся, я больше не попадусь на эту удочку.

— Это была не твоя вина, Джеки. У нее с самого начала был свой план. Это ранило тебя больше, чем меня.

После двух лет неразлучности Алисия перестала отвечать на звонки Джеки и избегала ее на мероприятиях. Я подозреваю, что отсутствие у сестры хороших друзей — тоже моя вина. Она рано заметила, что девочки в ее школе приглашали ее на пижамные вечеринки, чтобы выведать у нее информацию обо мне. Но она никогда не винила меня.

Грохот кастрюль и тарелок привлекает мое внимание. Это сигнал, что пора присоединиться… Мой мозг останавливается. Я был так уставшим прошлой ночью, что даже не спросил ее имя. Усталость сделала меня небрежным. Не терпится сообщить нашему начальнику службы безопасности, Деррику, что я не уведомил их о прошлой ночи и понятия не имею о ее имени. Он устроит мне часовую лекцию о том, что его команда отправилась к их съемному жилью, как только я припарковался, и о том, какой я безответственный подопечный, который действует ему на нервы.

Тяжелый запах полноценного завтрака почти заставляет меня развернуться, но я беру себя в руки и следую за ним на маленькую кухню. Утренний свет, заливающий тот угол дома, касается медных волос стройной женщины, словно ореол, и мне требуется секунда, чтобы заметить, что они больше не растрепаны. Она аккуратно собрала их на затылке над своей тонкой шеей.

— Я не узнал твоего имени прошлой ночью.

Она резко оборачивается, прижимая чашку с чаем к груди, которая вздымается в ритме ее испуганного выдоха. Она выглядит более собранной, но ее пепельный цвет лица все еще выдает признаки того, что заставило ее прятаться в горах с выключенным телефоном.

— Э… — она прочищает горло. — Элиза, — в ее голосе есть хрипловатая нотка, которую я обычно нахожу соблазнительной. Но она на грани слез, что мгновенно гасит любой соблазн.

Я надеюсь, что она не заплачет, потому что это будет крайне неудобно для нас обоих. Я скорее пройдусь по горячим углям, чем буду иметь дело с незнакомцами в их самые уязвимые моменты.

— Что ж, Элиза, ты ждешь гостей? — спрашиваю я, обводя рукой яства, разложенные на кухонном островке.

Если повезет, я найду что-то, что не отправит меня обратно в больницу. Это не может повториться, поэтому я должен быть осторожным и следовать своему плану.

Это единственный способ вернуться к нормальной жизни без того, чтобы моя семья дышала мне в затылок. Мне просто нужно придерживаться плана восстановления и «наслаждаться» тремя месяцами в глубине леса, желательно в одиночестве.

— О нет, — говорит Элиза тихим голосом. — Это завтрак-извинение за вчерашнюю путаницу. Полный Мэнский опыт, — добавляет она с ноткой в голосе. В ее покрасневших карих глазах читается мольба принять ее подношение. Они пугающе выделяются, резко контрастируя с бледной кожей.

— Нет нужды в этом, — я тянусь к фруктам и простому йогурту, обходя яйца, сосиски, картофельные оладьи и гору блинов. — Я провожу тебя до домика, который ты упомянула, когда закончу.

Элиза не комментирует мой выбор. Она переминается на противоположной стороне. Я оставляю ее нарушать тишину, пока наслаждаюсь на удивление вкусной черникой.

— Ты был достаточно добр, чтобы позволить мне остаться здесь прошлой ночью, — начинает она неуверенно, не глядя на меня. Это мгновенно вызывает у меня подозрения. — У меня и так мало вещей, я могу перенести их сама, — она продолжает поправлять тарелки и салфетки, все еще избегая зрительного контакта.

Теперь я хочу пойти с ней в ту другую хижину, потому что Элиза явно что-то недоговаривает. Я же совершенный джентльмен, в конце концов. Убедиться, что она больше меня не побеспокоит — приятный бонус.

— Я с удовольствием прогуляюсь, — это прозвучало резко и пренебрежительно, заставив ее замешкаться. Я привык рубить правду-матку после того, как имел дело с людьми, которые считали меня легкой добычей, потому что я был слишком молод, чтобы управлять компанией после смерти отца.

Элиза теребит фартук и несколько раз пытается что-то сказать, прежде чем снова заговорить.

— Вид там не особо впечатляющий. Тебе лучше сходить в город. Там есть отличная кофейня, которую я могу порекомендовать, — выпаливает она на одном дыхании, с самой фальшивой улыбкой. Люди, пытающиеся втереться ко мне в доверие, не новость. Но она делает это, чтобы от меня избавиться. Интересно.

— Нет, — я не торгуюсь. Когда я чего-то хочу, я это получаю. И теперь я хочу знать, почему она так старается отговорить меня идти с ней. Назовем это проявлением должной осмотрительности. Возможно, она скрывает что-то опасное, и я не могу рисковать.

— Нет? — ее рот слегка приоткрыт от неверия, что ее маленькая гримаса обслуживающего персонала не убедила меня. — Это в пяти минутах отсюда. Со мной все будет в порядке.

Повышенная интонация в конце заставляет меня задуматься, хочет ли она убедить меня или себя.

Я молчу и жду. Я люблю использовать эту тактику, чтобы заставить людей раскрыть то, чего они не планировали говорить. Я позволяю тишине работать в мою пользу и наслаждаюсь тем, как они варятся в собственном соку. Как далеко она готова зайти, чтобы от меня избавиться?

— Вы очень добры, — продолжает она, но то, как она это говорит, дает понять, что я таковым определенно не являюсь. — Я попрошу Валери прислать вам кексы в качестве благодарности за хлопоты, и на этом мы разойдемся, — в этот раз слова Элизы звучат с большей убежденностью. Это почти мило.

— Ерунда, — мне нравится, как она ерзает. — Выходим через десять минут, — пресекая любые споры, я открываю планшет, чтобы проверить сегодняшние показатели. Краем глаза я замечаю, как ее плечи опускаются, а побежденный выдох полностью сдувает ее приветливость, губы шевелятся в беззвучном бормотании.

Я улавливаю окончание и почти усмехаюсь.

— «…или сена для упрямого осла».

Нет смысла притворяться, что мне сейчас просто не любопытно.