Камера поцелуев скользит по неистовой толпе, останавливаясь на целующейся паре, и мой мир разлетается вдребезги.

Выпить пинту аккумуляторной кислоты было бы менее мучительно, чем увидеть своего парня на джамботроне, застывшего в страстном поцелуе с одной из моих лучших подруг. Он держит ее лицо в ладонях, большим пальцем нежно поглаживая скулу, и все внутри меня леденеет.

Пьяный гул игрового вечера в баре затихает, превращаясь в оглушительное одеяло белого шума, а я словно в трансе, физически не в силах оторваться от большого телевизора, висящего над рядами с крепким алкоголем.

Реальность вокруг меня медленно растворяется. Винтажные постеры и фотографии плавятся в мешанину красок, деревянный пол уходит из-под ног, проглатывая мой стул.

Джаред и Кэролайн потерялись в своем обжигающем поцелуе, не замечая, как стадион скандирует им в поддержку. Для меня же это — выход из тела. Теперь он нежно поддерживает затылок той же рукой, которую я так хорошо знаю, а она вцепилась в синюю рубашку, которую я гладила ему в поездку, и у меня внутри все проваливается вниз, к липкому деревянному полу.

Холодный стакан с лимонадом медленно выскальзывает из ладоней и со звонким стуком ударяется о стертый стол. Это возвращает меня к реальности, все вокруг снова обретает четкость, но что-то не так. Жуткая тишина опустилась на обычно шумный спортивный бар. Каждый уголок «Старого Хэлсона» покрыт неподвижностью, и только едва слышный звук телевизора доносится откуда-то.

Знакомые лица сбились в выцветших красных кабинках и за высокими столами, все смотрят на меня, забыв про напитки и острые крылышки.

Я опозорена и застыла на шатком табурете, сердце бешено колотится где-то в горле. Вес случившегося обрушивается на меня градом молотов.

Мы с Джаредом говорили о свадьбе. Детях, когда-нибудь. А я считала Кэролайн своей подругой. Мозг лихорадочно пытается осмыслить увиденное, но сомнение и смятение лишь острее затачивают предательство, вспарывающее мне грудь.

И это больно.

Моему телу не нужно ждать, пока разум догонит. Я смотрю на свои руки — они дрожат, едва заметная дрожь против гладкого дерева. Неровный стук сердца усиливается, кружит голову и дезориентирует. Растерянность перерастает в страх, мороз бежит по венам. Затем знакомое жжение стыда разливается по каждому волокну, заставляя желать, чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком.

Женский голос доносится от соседнего столика:

— Это была…

— Тсс!

— Бедная Элиза.

Голос знакомый, но у меня нет душевных сил, чтобы привязать его к лицу.

Чья-то мозолистая ладонь ложится на мой локоть, и я вспоминаю, что я не одна. Мои затуманенные, полные слез глаза находят Сэма, его белые брови сведены в тревоге и раздражении. Он вытащил меня сегодня вечером, после того как его жена узнала, что я буду одна целую неделю. Они не горели желанием проводить время с Джаредом и хватались за любую возможность встретиться, когда он уезжал из города. Это должен был быть веселый вечер с хорошим другом. Как он обернулся концом моей жизни, какой я ее знала последние восемь лет?

— Уходим отсюда, малышка, — голос Сэма тихий и осторожный.

Я цепляюсь за его слова как за спасательный круг, чтобы не рассыпаться прямо посреди «Старого Хэлсона». Это маленький город, так что эти люди в курсе истории моего детства. Я не хочу подкармливать их еще большими сплетнями.

Сэм подъезжает к зданию, и я делаю несколько вдохов, чтобы руки перестали дрожать. Вдох-выдох. Я справлюсь. Я уже делала это раньше.

— Уверена, что не хочешь, чтобы я собрал тебе сумку? — я качаю головой, и он подбадривает меня своей ободряющей улыбкой. — Не торопись, малышка.

Когда входная дверь с тихим щелчком закрывается за мной, я еще больше укрепляюсь в своем решении, как бы страшно мне ни было. Я не могу здесь оставаться. В месте, которое мы снимали последние пять лет, слишком много воспоминаний.

Целовал ли он ее, когда мы устраивали вечеринки или киновечера дома? Эта мысль пронзает грудь ледяными осколками. Нет… я не могу мучить себя сейчас. Найду время для мелочных придирок позже.

Странно, как теперь пригождается моя привычка из детства. Привычка, от которой я не могла избавиться даже после восьми лет стабильности. Аварийный набор всегда был упакован. Документы, наличные, немного одежды и те немногие дорогие сердцу вещи, что у меня были.

Я прохожу через гостиную, игнорируя свидетельства наших отношений: все наши совместные фотографии, изменения, которые я внесла, чтобы у нас был дом, который чувствовался бынашим, и направляюсь прямо в спальню. Мне не нужно нажимать на выключатель в маленьком чулане. Джаред никогда не убирался, так что я не беспокоилась, что он когда-нибудь это найдет. На верхней полке, в глубине, я перебираю старые свитера, пока пальцы не нащупывают потертую сумку-дуффель.

Она такая старая и потрепанная, что молния почти ломается, но мне удается ее открыть. Все еще внутри. Я запихиваю туда еще немного нижнего белья и одежды, пока она не начинает трещать по швам. В походный рюкзак, которым мы никогда не пользовались, потому что Джаред не любитель природы, я бросаю принадлежности для кемпинга — на случай запасного варианта.

Немое прощание с квартирой не занимает много времени. Душа ноет по скрипу половицы возле маленькой открытой кухни и по вмятине на двери ванной. Эти маленькие несовершенства сделали это место моим настоящим первым домом.

Бросив последний взгляд, я понимаю, что больше ничего не хочу брать с собой. Я не вернусь. Это уверенность, засевшая глубоко в костях.

Оставляя ключи под ковриком у двери, меня накрывает болезненное дежавю: в руках корзина для белья с тем, что не поместилось в дуффель-сумку. Этот момент переносит меня назад сквозь коридоры времени. Маленькая девочка, выходящая из одного дома за другим, пока ей не исполнилось восемнадцать. Каждый переезд оставлял меня измотанной, меньше, хрупче.

Этот? Этот может забрать у меня все.

— Быстро ты, — говорит Сэм, выходя из грузовика.

Он узнает мою старую сумку и кивает с пониманием, забирает корзину для белья и ставит ее на заднее сиденье.

— И все? А как же диван? — Сэм закатывает рукав, готовый передвигать мебель. Он думает, что в его возрасте все еще может делать это один.

— Я просто хочу уехать, хорошо? — я плотнее запахиваю куртку, нервничая из-за того, что торчу здесь слишком долго — вдруг Джаред материализуется рядом со мной. Глупо, я знаю, но я не могу перестать этого бояться.

— Я бы оставил его спать на полу, если бы ты меня спросила, — бормочет Сэм.

— Честно говоря, я не хочу прикасаться ни к одной поверхности, которой могли касаться они… — к горлу подступает тошнота. Мне итак неловко, поэтому я предоставляю ему додумывать остальное.

— О, — морщится он с отвращением. — Точно, — Сэм теребит свой свитер для футбольных вечеров, заметно смущаясь. Тот, что Марта связала для меня, надежно упакован в корзину.

— Хочешь куда-нибудь заехать, прежде чем мы отправимся домой?

— О, нет… — я еле держусь и отчаянно хочу запереться где-нибудь подальше. Марте и Сэму лучше без моей драмы.

— Элиза, ты знаешь, что ты всегда желанная гостья в нашем доме, — говорит он мягким голосом, поворачиваясь ко мне, но я не могу встретиться с ним взглядом, иначе моя решимость рухнет. Я ненавижу расстраивать их.

— Я знаю, — я сглатываю пересохшим горлом. — Мне нужно побыть одной прямо сейчас. Ты можешь отвезти меня в хижину Грэм, пожалуйста?

Сэм вздыхает, но не настаивает.

— Не то чтобы я повез тебя к нам, — он смеется ради меня. — Это место ждет твоего волшебного прикосновения, малышка, — его заброшенная рыбацкая хижина нуждается в большем, чем мои навыки рукоделия, но я держу рот на замке.

— Ты уверена, что она свободна? — Сэм разворачивается в сторону съезда на дорогу к озеру.

— Валери ничего не говорила о бронировании на эти выходные. Удача, наверное, — говорю я, выдавливая слабую улыбку.

Хижина Грэм Миллер находится в десяти минутах от Сильвер-Лейк-Фолс. Она не была моей настоящей бабушкой, но была самым близким человеком к ней, что у меня был. Она и ее муж взяли меня к себе, когда мне было шестнадцать. Они были добрыми, теплыми людьми, которые уже вырастили своих детей, которые разъехались по стране со своими семьями.

Их доброта до сих пор потрясает меня. Это благодаря им я не оказалась на улицах Портленда и теперь у меня есть место, где можно укрыться от Джареда.

Ночь становится темнее, когда грузовик съезжает на грунтовую дорогу, ведущую к озеру. Высокие сосны и дубы поглощают небо, покачиваясь, время от времени пропуская звезды. В глубине между деревьями я замечаю другие хижины и тонкие столбы дыма, поднимающиеся из мест, более отдаленных от дороги.

Сэм паркуется, шины машины хрустят гравием на подъездной дорожке. Звук громко разносится в темном коконе деревьев. Единственные другие звуки — это нежный плеск озера, редкие уханья и вой ночных обитателей.

Он хватает корзину для белья и сразу заходит внутрь, такой же расторопный, как всегда. Здесь люди не запирают двери. Два комплекта ключей, которые существуют, я оставляю для гостей, когда они снимают это место. Свежий лесной воздух и запах влажной земли у озера проникают внутрь вместе с нами, смешиваясь с сильным запахом дерева.

Сэм оглядывается по сторонам, проверяя, не собирается ли он оставить меня на ночь с медведем, прохлаждающимся в ванной.

Аккуратная гостиная и маленькая кухня шалфейного цвета с открытой планировкой, которую я обожаю, выглядят так же, как я оставила их после Дня поминовения. Я не могу позволить себе нанять кого-то для уборки после туристов, поэтому всегда слежу, чтобы в хижине было безупречно чисто.

Я делаю все возможное, чтобы успокоить его.

— Со мной все будет в порядке, — я крепко обнимаю его, и глаза наполняются слезами.

— Если что-то…

— Я позвоню тебе. Обещаю.

Сэм в последний раз оглядывается на меня через плечо, сдерживая длинный список советов за своей сжатой улыбкой, прежде чем мягко закрыть за собой дверь.

Впервые оставшись одна, я опускаю плечи, и все эмоции, которые я отталкивала, с диким визгом вырываются наружу, словно стая бешеных енотов.

Мое тело действует на автопилоте, пока ноги несут меня к шкафу с бельем, и я заправляю постель в одной из спален. Пока руки заняты, разум свободен прокручивать всю сцену снова и снова.

Горе разливается по конечностям. Все тело ноет. Это напоминает мне одну зиму, когда какой-то парень столкнул меня в ледяное озеро.

Мягкая кровать обволакивает меня, и темнота комнаты скрывает мой стыд. Жжение за глазами становится невыносимым, воздух вырывается из легких с воплем, который я больше не могу сдерживать.

В одиночестве я позволяю себе рыдать навзрыд и оплакивать последние восемь лет своей жизни. Винить себя за то, что была с ним так долго, игнорируя красные флаги. Джаред почти не прикасался ко мне последние несколько месяцев. Он перестал проявлять любые маленькие знаки внимания. Я была голодна до прикосновений, но он всегда находил отговорку.

Что это говорит обо мне?

Что я глупая или намеренно наивная. Я больше не могу игнорировать правду, не тогда, когда половина города стала тому свидетелем, а вторая половина узнает к завтрашнему дню.

Я не знаю, сколько я уже проплакала, прежде чем усталость оседает в костях, а веки тяжелеют. Прежде чем все погружается в темноту, я вспоминаю, что уже пятница, и отправляю сообщение начальнику. Мысль о том, чтобы вернуться на работу через пару часов, абсурдна. Наверное, Карл выскажет мне все, что думает, но я слишком обессилена, чтобы волноваться.

Глухой удар входной двери эхом разносится по хижине. Тревожные звоночки вырывают меня из беспокойного сна, полного вспышек — Джаред и Кэролайн целуются, я жду одна у обочины, с корзиной белья в руках, бумаги, унылые кабинеты и двери домов, открывающиеся снова и снова. Во рту пересохло, тыльной стороной ладони я ощущаю пряди волос, прилипшие к влажному лбу.

Я проспала весь вечер. В комнате непроглядная тьма, но это меньшее из моих беспокойств, когда до спальни доносится отчетливое шарканье обуви по полу и низкое кряхтенье. Никто не пришел бы сюда среди ночи. Мысли сразу бегут к Джареду — он вернулся рано и понял, что я спряталась здесь.

Я не готова встретиться с ним лицом к лицу.

Пальцы дрожат поверх цветастого покрывала, я изо всех сил пытаюсь выровнять дыхание. Я бесшумно выскальзываю из кровати, сжимая до смерти старую подушку, которую хранила все эти годы. Прислонившись к дверному косяку, я напрягаю слух, вслушиваясь в звуки из гостиной.

Сумка ударяется о деревянный пол, и глубокий вдох заставляет меня покрыться холодным потом. Тяжелые шаги обходят диван и направляются к кухне. Джаред уже бы выкрикнул мое имя.

Это вор. Осознание падает на дно желудка, как мешок речных камней. У меня здесь нет никаких ценностей, но я не хочу, чтобы место разгромили. Мой телефон зарылся где-то между простынями, к этому моменту уже разряжен, и я проклинаю себя за то, что не вспомнила зарядить его с тех пор, как приехала.

Включается теплый свет над кухонным островком, и он заливает коридор вплоть до спальни. Теперь уже слишком поздно красться из дома, я в ловушке. Ладони влажные, в голове проносятся несколько разных планов, пока я не решаю отказаться от самосохранения. Я не могу позволить, чтобы хижину разгромили. Это единственное, на чем я сосредотачиваюсь, осторожно ступая в маленький коридор.

Шаги незваного гостя медленные и размеренные. К моему ужасу, они приближаются, а по деревянным панелям стены ползет угрожающая тень. Сердце колотится о ребра.

Сейчас или никогда.

Держа перед собой подушку-щит и судорожно глотая воздух, я выхожу из-за угла и вижу то, чего совсем не ожидала. Вместо мелкого воришки, открывающего шкафчики и выдвигающего ящики, по комнатам оглядывается хмурый, хорошо одетый мужчина, скрестив руки на груди.

Если он грабитель, то самый приличный из всех, кого я когда-либо видела. Хотя я и не встречала их много.

Его одежда точно не из дешевого магазина. Она сидит по фигуре и подчеркивает его широкие плечи и поджарое телосложение. Каштановые волосы уложены идеально.

Он до сих пор не заметил меня. Паника постепенно уступает место любопытству, и я делаю еще один неосторожный шаг в его сторону. Напряженная поза мужчины заставляет меня выпрямить спину, чтобы не выглядеть, как существо, последние двадцать шесть лет прожившее в пещере.

Спустя мгновение он резко поворачивает голову в мою сторону, и наши взгляды встречаются, возвращая то чувство опасности, которое я так глупо проигнорировала. Я в панике бросаю в него подушку с визгом — это, должно быть, самая идиотская молниеносная атака в истории самообороны.

Старая подушка едва касается его торса и с глухим стуком падает к его ногам.

Он на мгновение сбит с толку, глядя на мягкий ком на полу, но его острые глаза смещаются в мою сторону и становятся аналитическими, оглядывая меня с головы до ног. Глубокая хмурая складка на лбу говорит мне, что он недоволен своими выводами.

— Кто ты такая? — спрашивает он стальным тоном.

Я делаю глубокий вдох, чтобы прийти в себя, и пытаюсь найти лучший способ справиться с этой абсурдной встречей. Может быть, у меня галлюцинации от истощения. Но мужчина, маячащий в моей хижине, который грубо прервал мой пропитанный депрессией сон и до смерти перепугал меня, теперь хмурится в мою сторону, словно нашел волосы в своей фешенебельной гостиничной постели.

После последних нескольких дней этого достаточно, чтобы я сорвалась.

— Я владелица этого дома! А ты, черт возьми, такой? Врываешься в такой час и задаешь вопросы?

Он игнорирует меня и достает телефон, а я так и стою, уставившись на него с открытым ртом. Я даю себе секунду, чтобы рассмотреть его снова, надеясь заметить какую-нибудь зацепку, которая объяснила бы его личность. Я никогда раньше не встречала такого мужчину. Это нервирует. Его поза излучает спокойное безразличие, но острые черты лица напряжены.

Мысли сами вылетают у меня изо рта.

— Ты не похож на грабителя.

— Как предвзято с твоей стороны, — тянет он, все еще глядя в телефон. Он шутит?

— Я не предвзятая! Ты вломился среди ночи! Так ты грабитель или нет?

— Это «Дубовая хижина Миллеров»? — наконец удостаивает он меня своим вниманием, игнорируя мой вопрос.

— Да, это она. А что? — как только я спрашиваю, меня охватывает это гнетущее чувство. Неужели я настолько невезучая?

Его глаза блуждают по хижине, оценивая ее расчетливым взглядом, который заставляет меня нервничать. Его взгляд падает на мое оружие на полу, и он поднимает его, вертя подушку в руках.

Хорошо одетый нарушитель с каменным лицом медленно возвращает свой взгляд ко мне. Изучает меня так, будто это я здесь вызываю подозрения. Он опирается на кухонный островок и закрывает глаза. Глубокий вдох расширяет его грудь и натягивает дорогую черную рубашку. Через мгновение он сверлит меня взглядом, который говорит, что этот разговор требует от него всего запаса терпения.

— Ее сняли для меня вчера, — начинает он ровным тоном. — Женщина по имени Валери все организовала.

Взмахом запястья он запускает подушку прямо в меня. В шоковом состоянии у меня не хватает ума поймать ее руками, так что я кое-как хватаю ткань ртом, прежде чем в панике прижимаю ее к груди, защищаясь.

Черт. Оказывается, я действительно настолько невезучая, но в этом месте это меня даже не удивляет. Жар ползет вверх по шее, и все лицо горит от смущения меньше чем за две секунды.

Я прочищаю горло от нарастающей тревоги, но слова застревают, словно кленовый сироп, пытаясь выйти наружу.

— Она, наверное, написала мне. Я живу здесь с вечера четверга, — я сжимаю переносицу, чтобы сдержать слезы. — А телефон выключен.

Я надавливаю сильнее и закатываю губы в крайнем случае, потому что мне совсем не хочется плакать перед удивленным туристом.

— Наверное, не самое умное решение, — признаю я, хотя бронирования в последнюю минуту здесь не практикуются.

— Очевидно, — тянет он.

— Я была не в себе, — я приросла к месту, сжимая подушку, дезориентированная тем, как быстро моя жизнь продолжает разваливаться на части.

Он нарушает тягостную тишину, которая уже грозит мне панической атакой, но на этот раз его голос звучит устало и смиренно.

— Если бы я был вором, моя работа была бы слишком легкой. Дверь не заперта, — затем с явным отвращением он спрашивает: — Почему?

— У нас здесь не запирают двери… Я думала, ты… — замолчи, женщина. — Неважно, — мое тело наконец переходит в действие. Я оглядываюсь в поисках вещей, которые можно собрать, но я в основном спала, так что все мои вещи все еще упакованы в спальне.

— В таком случае, да… я оставлю тебя, — я разворачиваюсь так быстро, что задеваю плечом стену. Сгибаюсь от боли, сжимая ноющую руку, наверняка производя впечатление сумасшедшей. Волосы в беспорядке, глаза опухшие и болят. На мне та же длинная футболка, что была на мне у «Старого Холсона», помятая от того, что я спала в ней почти двое суток подряд. И без штанов.

Стыд поджигает меня изнутри, и я не знаю, как скрыться из его виду достаточно быстро.

— Я соберу вещи. Мои сумки в одной из спален, — голос дрожит, опасно близкий к тому, чтобы сорваться. — Это не займет много времени. Еще раз извините, — я даже не могу взглянуть на него.

— Садись, — говорит он хрипловатым голосом.

Колени подгибаются от его приказа, и я опускаюсь на ближайший стул, по коже пробегают мурашки. Медленно моргаю, шокированная реакцией собственного тела и острой тяжестью в животе. Я не могу перестать смотреть на него.

Что только что произошло?

Мой взгляд прикован к его чуть приоткрытым губам, его глаза расширяются на кратчайшее мгновение, прежде чем лицо становится жестким, и мы снова застреваем в гляделках.

Я крепче прижимаю подушку в тщетной попытке прикрыться.

— Ты собиралась задушить меня ею до смерти? — он указывает на подушку, и я пожимаю плечами, будто это не было одной из самых глупых вещей, которые я когда-либо делала.

— Подушка была единственным твердым предметом в пределах досягаемости, если не считать тумбочки, — хрипло выдавливаю я.

— Ты не в отпуске, — он не оставляет мне возможности отрицать это. — Ты прячешься? — продолжает допрос незваный гость, не обращая внимания на мою неловкость.

Я не собираюсь вываливать на него свою жалкую жизнь, как бы сильно он ни считал, что все контролирует.

— Есть небольшой домик в пяти минутах отсюда. Я перееду туда, — говорю я, уходя от ответа.

— Почему ты не пошла туда сразу? — в его голосе звучит явное подозрение.

Черт возьми, он настойчивый.

— Ты задаешь слишком много вопросов, — парирую я, начиная злиться.

— Я хочу быть готовым, если полиция придет и будет меня допрашивать. Когда девушку находят мертвой в лесу, обычно подозревают последнего, кто с ней разговаривал.

Мне нужно дать ему хоть что-то, чтобы закончить этот полуночный допрос и исчезнуть.

— Ну… — правда в том, что то место — полная дыра. Без неуважения к Дантонам, но если они серьезно разрешают мне им пользоваться, мне придется вложить в него деньги. Деньги, которых у меня сейчас нет, — Оно но не совсем готово для гостей, но для меня сойдет, — я улыбаюсь ему сквозь ложь, изображая из себя абсолютно спокойного, нормального человека без драм в жизни.

Он качает головой еще до того, как я заканчиваю объяснять. Несколько прядей волос падают ему на глаза, когда он отталкивается от стойки. Мой пульс учащается.

— Я не буду ответственным за то, чтобы отправить сумасшедшую женщину в лес ночью.

Раздражение, исходящее от него волнами, заставляет мой адреналин подскочить, и рука инстинктивно тянется потереть рваный шрам над виском.

— Но…

— Сейчас ночь. В описании указаны две спальни.

С каждым его шагом он становится все более четким. Дорогие туфли, непринужденная грация в движениях и то, насколько он высок на самом деле.

— Ты собираешься убить меня во сне? — спрашивает он почти скучающим тоном.

— Что? — выдыхаю я в ужасе. Я не могу понять, шутит он или нет. И я хочу разрядить напряжение, прежде чем меня задушит собственное унижение. — Нет! Это плохо скажется на бизнесе, — уныло говорю я в пол.

Когда я нахожу в себе смелость поднять голову, внушительные стальные серые глаза пронзают мою неудачную попытку шутить. Я не могла их разглядеть, когда он сидел на другой стороне комнаты, и теперь я снова застываю без возможности сказать хоть слово.

Он поразительный мужчина, чуть кривоватый нос — единственный изъян в его безупречной внешности. Не идеально ровный, не вяжущийся с его ухоженным обликом. Я ловлю себя на мысли, откуда у него это. Не могу представить его в драке.

Мгновение спустя в голове начинает крутиться.

— Подожди. Это ты собираешься убить меня во сне?

— Я слишком устал для этого, — говорит он со стоном. — Я просто хочу лечь спать.

Он снова достает телефон и очень быстро что-то печатает, делая еще шаг ближе, его ноги почти касаются моих коленей, когда он поворачивает экран. Я хочу сосредоточиться на том, что он показывает, но я ошеломлена намеком на дорогую кожу и старые виски-погреба. Это дурманящий аромат, который заставляет меня представлять мужчин, курящих сигары на яхтах и разъезжающих с шофером.

— Ты прочитала? — спрашивает он низким усталым голосом.

Это встряхивает меня, и я смотрю на телефон. Это сообщение Валери: «Прибыл в хижину. Владелица здесь и останется на ночь».

— Вот. Теперь я не смогу заставить тебя исчезнуть, — говорит он таким деловым тоном, что это абсурдно. Его невозможно прочитать, радужки сплошного серого цвета, непроницаемые, как толстый лед, покрывающий озеро в середине зимы.

— Направление твоих мыслей пугает, — не могу я сдержать иронию в голосе.

— Мне нужно отдохнуть, — он игнорирует мой выпад. — Какая спальня? — спрашивает он, проводя рукой по волосам, разрушая образ с обложки GQ.

Он покидает мое личное пространство, и я наконец могу нормально дышать. С кожаными сумками в руках он проносится мимо меня, когда я безмолвно указываю на левую дверь.

— Подожди! — выдаю я, когда здравый смысл наконец просыпается. — Как тебя зовут?

На меня снова направлен его лазерный прицельный взгляд, сканирующий меня на мгновение.

— Картер Роулингс, — звук закрывающейся двери ставит точку в разговоре.

— Я Элиза, — говорю я пустой гостиной.

Проходит несколько мгновений, прежде чем я беру под контроль свое тело, а мозг достаточно успокаивается, чтобы ощутить последствия сегодняшнего сюрприза. Мышцы болят от напряжения, в котором я была последние полчаса, во рту пересохло, и голова болит. Немного воды и еды помогли бы, но я все это время сидела взаперти и держу холодильник пустым между съемами. До завтра хватит и воды.

Когда я тащусь к кухне и тянусь к шкафчику за стаканом, я замечаю записку, прислоненную к знакомой банке с травами — слезы снова наворачиваются. Приходится принять, что теперь я плакса. Благодарность разливается в груди, теплая, как весенний ветерок, когда я понимаю, что Марта принесла мой любимый чайный сбор, пока я была в отключке.

На дверце холодильника — еще один желтый стикер от руки.

«Позвони, если понадобится что-то еще. Или даже если не понадобится. Марта».

Я открываю дверцу и вижу, что холодильник полностью забит. Неужели я была настолько в отключке с четверга, что не слышала, как они заходили с таким количеством еды? И почему я не могу перестать плакать?!

Вот такие друзья Марта и Сэм. Они продолжали заботиться обо мне даже после того, как я съехала из дома Миллеров восемь лет назад. Приглашали к себе и кормили недельным запасом вкуснейшей домашней еды. Они настаивали, чтобы вытаскивать меня, когда Джаред был «занят». Я вытряхиваю мысли о его «командировках» из головы, потому что не хочу снова начинать реветь.

Тихо я пробираюсь обратно в спальню, балансируя с миской божественного макаронного салата Марты и бутылкой воды. Прежде чем плюхнуться в центр кровати, я достаю ноутбук из-под сложенных футболок в корзине для белья. Имя мужчины звучит знакомо. Мне нужно поискать моего загадочного гостя, иначе я никогда не смогу уснуть, пока он в доме. Он не кажется опасным, но в нем есть эта острота, которой я давно научилась остерегаться.

Сотни статей выскакивают в поиске. Финансовые новостные сводки о наследовании семейной технологической компании после смерти отца и его решениях как генерального директора «Rawlings Enterprise». Открываю несколько блогов со сплетнями с фотографиями его и разных красивых женщин на светских мероприятиях — чувствую себя сталкершей и быстро закрываю их.

Самая свежая статья упоминает его отсутствие на публике в течение последних четырех месяцев. Компания хранит по этому поводу молчание.

Отлично. Еще одна причина чувствовать себя, как лосиное дерьмо. Человеку нужно было уединиться по какой-то причине, а я только что испортила ему отпуск.

По крайней мере, я смогу сообразить что-нибудь на завтрак в качестве извинения, в надежде, что он не попросит вернуть деньги или, что еще хуже, не оставит плохой отзыв.

Поразмыслив, я пододвигаю стул под дверную ручку и достаю из сумки-дуффель старый баллончик с перцовым спреем, который купила в пятнадцать лет. Я погружаюсь в тревожный сон, сжимая холодный металл баллончика — напоминание о последнем разе, когда я чувствовала себя в безопасности.