Телефон едва успевает зазвонить, прежде чем мужчина, который понятия не имеет, что будет безработным до конца своей жизни, отвечает. Я делаю глубокий вдох свежего воздуха на заднем крыльце, чтобы успокоиться. Я не могу сделать для Элизы хуже.

— Сладкая Элиза, ты наконец-то образумилась? — он усмехается так, что у меня мурашки по коже. — Завтра вечером у меня дома. Оденься красиво, но не слишком много слоев, да? — он смеется. — Что скажешь?

— Добрый вечер. Говорит Картер Роулингс. Я представляю интересы мисс Миллер в связи с ее уходом из «Vista Pine». Я говорю с Карлом Дэвисом, непосредственным начальником мисс Миллер?

— Да, — говорит кусок дерьма растерянным голосом.

Когда у женщины есть защитник, он не так смел. Свинья.

— До меня дошла информация, что возникла проблема с последней зарплатой мисс Миллер.

— Э-э… нет. Я не уверен. Мне нужно переговорить с отделом кадров. Я уверен, что все уладится.

— Убедитесь, что вы все уладили, или я сделаю вашу жизнь очень сложной.

— Эй! Кто ты такой, чтобы мне угрожать? — он внезапно находит в себе смелость ответить. — Мне не нравится то, на что вы намекаете.

— Наш разговор записывается. В юридических целях, разумеется. Он легко может оказаться в почтовых ящиках вашего отдела кадров и генерального директора, вместе с текстовыми сообщениями, которые вы отправляли мисс Миллер.

Прерывистое дыхание — единственный звук на том конце.

— Исправьте это сегодня. И еще. Еще одно мерзкое сообщение — и вы потеряете больше, чем работу.

— Я позабочусь о ее чертовой зарплате, — Карл внезапно прерывает звонок.

— Как невежливо, — я цокаю языком.

Я отправляю все сообщения и запись на свой телефон, а затем Адаму.

Картер: С завтрашнего дня этот человек не будет иметь права на трудоустройство.

Адам: Раз уж ты так вежливо просишь. Свежий воздух пошел на пользу твоим навыкам общения.

Элиза стоит в дверях, сжимая в кулаках мягкую ткань своих шорт. Я узнаю этот взгляд. На этот раз я готов, когда она бросается ко мне, и я встречаю ее с распростертыми объятиями, мой гнев на этого мерзавца рассеивается под крепкими объятиями и весом тела.

На несколько секунд я позволяю себе минуту слабости и кладу подбородок ей на макушку. Мы говорили о чем-то легком и веселом, но это кажется гораздо сложнее, когда желание защитить и утешить ее перевешивает эти границы.

Элиза отстраняется и сияет.

— Ты такой крутой и уверенный в себе. Научи меня, пожалуйста! Пожалуйста! Я хочу быть такой, как ты, когда вырасту.

Она не знает, о чем просит. Уроки моего отца были пропитаны изрядной долей бесчувственности и жестокости.

«Бей по слабым местам, находи слабости противника».

Это был его отеческий совет, когда мой единственный друг в восьмом классе окончил школу с лучшими показателями в классе, обойдя меня на небольшой процент. Я победил в следующем году, но мы больше не были друзьями. Беспощадность разгоняет мои двигатели, когда я сталкиваюсь с конкурентом. Именно поэтому Адам и Логан — мои единственные друзья.

— Не носи сердце на рукаве. Ты слишком прозрачна. Легкая добыча.

Взяв ее за подбородок, я не уверен, даю ли я ей деловой совет или предупреждаю ее не быть такой открытой. Что бы ни было между нами, у этого есть дата окончания.

— Поняла, — она сглатывает, и я слежу за этим движением, напрягаясь, когда в ее глазах загорается безошибочное желание.

Я провожу большим пальцем по месту под ее нижней губой.

— Не думаю, что ты поняла.

Я оставляю ее в замешательстве, не осознавая, что я на расстоянии одного «пожалуйста» от того, чтобы решить все ее проблемы, если она попросит. Или перегнуть ее через перила и трахнуть до потери сознания.

Смотря что наступит первым.

Те несколько минут на кухне были самым эротичным переживанием в моей жизни. Я могу пристраститься к мягкости ее кожи под кончиками пальцев. Я получал удовольствие от ее стонов и взгляда, когда она кончала. Но я был готов притвориться, что ничего не произошло, после того как разум дал мне пощечину и остановил меня от того, чтобы зайти дальше.

Проблема в том, что мне ее все еще недостаточно. Как только фантазия сформировалась, ее невозможно игнорировать. Она обвивается вокруг моих мыслей, насмехаясь надо мной. Она не из тех, кто ищет случайных связей, что бы она ни говорила.

Обманчивое спокойствие воцарилось в нашем распорядке за последние несколько дней. Голод все еще здесь, тлеет под поверхностью, и мы притворяемся, что не замечаем напряжения, готового вот-вот взорваться.

Разговаривая с Робертсоном, я постоянно отвлекаюсь на силуэт Элизы, сидящей на краю маленького пирса. Вечерний свет пробивается сквозь облака над ней и касается воды вокруг деревянной платформы и ее волос. Она — огненная фея, играющая у воды, озорное создание, искушающее меня.

— Отзови Адама, — говорит Джозеф. — Он действует мне на нервы, сует нос в чужие дела.

— Он стоит своих денег, — мои шаги направляют меня к ней. Эта сила притяжения, которой я не могу сопротивляться, пугает меня, но сегодня я не хочу с ней бороться.

— Черт возьми, Картер. Найди себе хобби. Попробуй понаблюдать за птицами или что-то в этом роде, — фыркает он раздраженно. — Никто не хочет ставить под угрозу твое наследие, хорошо? — говорит он мягко, и я почти сожалею, что доставил ему столько хлопот.

Элиза болтает ногами в воде с безмятежным видом, которого я понятия не имею, как достичь. Я все равно решаю присоединиться к ней.

— Это типа спа-салона для ног с рыбками по-деревенски?

Элиза морщит нос.

— Звонок сделал тебя особенно ворчливым, — говорит она.

Я кладу ладони на выцветшие доски и откидываюсь назад.

— Ворчливость подразумевает некую степень милоты. Я не подхожу.

— Что ты имеешь в виду? Ты милый, — говорит она и краснеет.

— Пожалуйста, не делай этот день для меня еще хуже, — стону я. — Милый?

— В слове «милый» нет ничего плохого, я поднимаю тебе настроение.

— Если бы меня не ставили в один ряд с новорожденным теленком, это бы помогло, — ворчу я.

Она издает раздраженный вздох и смотрит на меня с забавным надутым выражением лица.

— Напрашиваешься на комплименты?

— Ага, — это по-детски, но я хочу услышать их от нее.

— В этом городе никогда не видели столько красоты и страсти в одном человеке, — говорит она с притворным удивлением. — Поговаривают о том, чтобы заказать бюст. Женщина, которая владеет сувенирным магазином, сказала, что планирует продавать подушки для обнимания с твоим лицом. Это точно спасет ее бизнес, — заканчивает она, и ее губы подрагивают.

— Сарказм — низшая форма остроумия, Элиза. Я разочарован. Я ожидал от тебя большего.

— Хватит напрашиваться, — Элиза качает головой. — У тебя даже пальцы ног сексуальные, — ворчит она, и это так нелепо, что я смеюсь, и она разражается хихиканьем.

Этот звук продолжает пробивать бреши в твердой оболочке вокруг моей уязвимости. С каждым днем становится все труднее не дать ей проникнуть внутрь.

Я чувствую ее больше, чем когда-либо чувствовал другого человека. Звуки, ставшие такими знакомыми, рассказывают мне все о ее настроении. Утренний грохот на кухне, лихорадочное царапанье цветных карандашей по бумаге. Если звук ее любимых телепередач о ремонте доносится из-под моей двери после полуночи, значит, у нее был плохой день в магазине. Она в хорошем настроении, если работает в своем сарае рано утром в субботу.

Как странно, что этот ритм приносит столько покоя.

Я использую этот крем уже почти полгода, а шрам все еще ужасно выглядит. Он резко контрастирует с моей светлой кожей.

Дни в больнице, недели восстановления и панические атаки. Эти недели возвращаются каждый раз, когда я смотрю на неровный шрам, тянущийся вниз от пупка. Постоянное напоминание о том, насколько я слаб. О том, как близок был к тому, чтобы оставить Джеки и мать одних.

Я должен вытряхнуть эти темные мысли из головы. Я отказываюсь признавать, что мог потерять. В офисе я заполнял время работой, и именно этим я хотел заниматься сейчас.

Вместо этого я застрял в этой удушающей тишине, борясь с неразумным влечением к женщине, которая вторглась в мое пространство и разум.

Тихий звук привлекает мое внимание, и слишком поздно натягивать футболку. Я стою с голым торсом в одних пижамных штанах, когда дверь распахивается, и заспанная Элиза замирает на пороге.

— Ой, извини, — хрипит она. — Я думала, ты все еще…

Ее губы приоткрываются от удивления, когда ее взгляд падает на красную линию, пересекающую мою грудь.

Кровь приливает к голове, и меня захлестывает мгновенная ярость.

— Выйди!

Элиза медленно моргает, ее брови приподнимаются. Она первый человек, кроме моего медперсонала, кто его видит. Я не хочу слышать, что она хочет сказать. Это слишком. Мои легкие превращаются в камень.

— Я сказал, убирайся к черту, — рявкаю я, заставляя ее вздрогнуть. Я поворачиваюсь к ней спиной, вцепившись в раковину, пряча свой стыд.

Ее потрясенное лицо отражается в зеркале, прежде чем она поспешно закрывает дверь.

Мне требуется несколько минут, чтобы взять дыхание под контроль и собраться. Чувство вины уже сочится в мой желудок.

Я провожу больше времени, одеваясь и готовясь. Я уже слышу ее на кухне.

— Эй, Картер…

— Не о чем говорить, — я ни за что не буду обсуждать это с ней.

Она подходит ближе, на ее лице написаны беспокойство и замешательство.

— Но я…

— Не можешь ли ты хоть раз перестать меня доставать? — цежу я сквозь зубы, кровь шумит в ушах.

Ее лицо каменеет, глаза превращаются в щелочки.

Я ненавижу быть выставленным напоказ. Ненавижу, что она это увидела.

Элиза осторожно ставит эту чертову чашку чая перед моим стулом у маленького островка. Это ее смесь, которую она делала для меня, приготовлена так, как я люблю.

Раскаяние сокрушает меня, но я не знаю, что ей сказать. Это тема, о которой я никогда не говорю. Если бы мог, я бы стер это из своей памяти.

— Я иду на пробежку. Не жди меня, — я не могу заставить себя взглянуть на нее.

Пробежка по лесу мало успокаивает бурю, бушующую внутри меня. Когда я возвращаюсь, дом, по счастью, он пуст. То, как она дает мне пространство — удар под дых, тем более чем больше я узнаю о ее жизни. Девочка, которая научилась избегать злых людей. Я не хочу быть тем, кого она боится. Она должна чувствовать себя в безопасности. Всегда в безопасности.

Я решаю прогуляться по Мэйн-стрит, рассеянно глядя на разноцветные витрины и людей, бродящих по улицам, пока не наступает ночь и маленький городок не погружается в тишину. Сидя на скамейке с видом на гавань, я разбираю свои эмоции по кусочкам, перебирая болезненные воспоминания, пока ночной холод не пронизывает мои кости.

На следующий день я с удивлением обнаруживаю Элизу на ее обычном месте. Ничто в ее поведении не выдает ее настроения, кроме взглядов, которые она украдкой бросает, когда я притворяюсь, что читаю.

Она прочищает горло, и я мгновенно напрягаюсь.

— Я хочу поговорить о слоне в комнате.

— Неужели это необходимо? — Мое сердце грохочет за ребрами.

— Прости, что ворвалась, — говорит она мягко, встречаясь со мной взглядом. — Я знаю, что люблю совать нос не в свое дело. Но я никогда не буду заставлять тебя говорить о том, чем тебе некомфортно делиться.

Жизнь с отцом научила меня держать все в себе. Он вдолбил мне в голову важность того, чтобы не давать другим оружия против себя, не быть уязвимым, потому что это могут использовать против тебя.

Искренность в этих теплых глазах заставляет меня хотеть рассказать ей. Сложить все к ее ногам, зная, что она не использует это, чтобы причинить мне боль. Это уверенность, от которой я не могу избавиться. Это неоспоримая правда, и она пугает меня. Никто никогда не имел надо мной такой власти.

Она решительно складывает кухонное полотенце и продолжает:

— Это все, что я хотела сказать. Я поеду на объект после работы. Финн хочет поговорить со мной о чем-то, — она морщится. — Надеюсь, это не очередная задержка.

Прежде чем я успеваю произнести хоть слово, она уходит с мягкой улыбкой и подмигиванием, заставляющим меня усомниться в том, что я знал о себе, когда незнакомый жар заливает мои щеки.

День проходит в тумане тяжелых облаков сомнений и решений, кружащихся в моей голове, пока металлический скрип ее так называемого грузовика не пронзает тишину. Всякая нерешительность исчезает, и я позволяю себе следовать за той невидимой нитью, что ведет меня к Элизе.

Этот более теплый вечер вывел ее на качели, где она листает один из своих журналов о ремонте.

Качели скрипят под моим весом, и Элиза встречает меня с тихим весельем. Я ценю то, что она оставляет мне пространство, чтобы говорить, если я захочу.

Легкое покачивание, шум леса и ее запах снижают мое давление.

— Это был обычный день в офисе, — я смотрю на верхушки деревьев, качающиеся под яркими звездами. — Обычный спор с Джозефом. Я устал, но это было обычным делом — долгие часы работы, — я вдыхаю через нос. — Он донимал меня, что я никогда не беру выходных, и говорил, что я не могу контролировать все аспекты бизнеса, потому что это сведет меня с ума.

Следующая часть — самая трудная. Я говорил об этом только с врачами.

— Сначала я не почувствовал боли, я был так взвинчен, — меня перегревало, но я думал, что это злость на Джозефа.

— Давление становилось все сильнее, пока тяжесть в груди не стала невыносимой. Вот тогда и пришел страх, — я знал, что что-то было очень не так, и я не мог это контролировать. Беспомощность душила меня, когда боль распространилась на руки и сжала челюсть.

Холодная ладонь Элизы ложится на мой кулак. Ее прикосновение ослабляет веревки ужаса, сжимающие меня в смертельной хватке.

— Последнее, что я помню перед тем, как все потемнело — паника от собственной беспомощности. В следующий раз я очнулся в больнице, где узнал, что им пришлось разрезать меня.

Врач сказал мне, что сердечные приступы у молодых людей не такая уж редкость. Рабочая нагрузка, стресс и семейная история были основными факторами. Это убило моего отца, но я никогда не думал, что это может случиться со мной.

Элиза продолжает тереть большим пальцем мои костяшки, но она молчит некоторое время, и у меня нет смелости проверить, смотрит ли она на меня по-другому.

— Как тебе удалось сохранить это в секрете?

— Потому что я полностью доверяю только пяти людям в своей жизни, а моя семья делает щедрые пожертвования больнице, где меня лечили. Остальные подписали соглашение о неразглашении.

Мне трудно принять случившееся, и я ненавижу говорить об этом. Слабость, неотступный страх, что это может повториться. Лекарства от тревоги помогают, но все равно трудно, и это главная причина, по которой я не хочу, чтобы люди знали. Стресс и страх перед новым приступом преследуют меня с тех пор, как я вернулся к жизни. Я не могу бросить мать и сестру. Я должен быть рядом с ними и с семейным делом.

Брови Элизы хмурятся.

— Почему бы не рассказать всем?

— Что говорит сердечный приступ в тридцать два года обо мне? О будущем компании?

— Что ты человек. Разве это так ужасно? — в ее голосе нет осуждения или упрека, но она слишком наивна.

Я могу лишь выдавить грустную улыбку.

— Возможно, если люди начнут думать обо мне хуже. Они могут забрать то, что построила наша семья.

— Я не думаю о тебе хуже. Ты все еще огромный невыносимый высокомерный придурок, — говорит она с усмешкой.

Смех, вырывающийся из меня, разрывает напряжение, и мои легкие наконец-то начинают нормально работать.

— Ой, черт. А я ведь пыталась убить тебя завтраком в первое утро! — она прижимает ладонь к губам, глаза расширяются.

Новый взрыв смеха заставляет ее лицо сморщиться.

— Я зациклилась на том, что считала здоровым. Прости. Так вот почему тебя сослали сюда, — губы Элизы кривятся. — Ты не производишь впечатление человека, который делает то, чего не хочет. Твоей маме и сестре повезло, что ты так сильно их любишь.

— Они сказали, что я должен быть осторожен, — это делало меня параноиком. — Прости, что вел себя, как придурок. Ты была только добра ко мне, а я был неблагодарным болваном.

— Все в порядке.

Мои пальцы переплетаются с ее, и я кладу наши руки себе на грудь.

— Нет. Все далеко не в порядке. Прости, что накричал на тебя. Я… — слова застревают комком в горле. — Мне стыдно за это. За шрам.

— Поэтому ты… — она колеблется, робея. — Не дал мне прикоснуться к тебе? — тихо говорит она.

В тишине, окружающей нас, чувствуется обнаженность. Это незнакомо и пугающе, но она была так смела, показывая мне, кто она есть. С глазами, сверкающими в лунном свете, она поднимает другую руку и колеблется над моей рубашкой. Мои губы приоткрываются, но я не останавливаю ее.

Мы оба чувствовали это. Порог, который мы переступили на неизведанную территорию. Но никто не отступает, и мы стоим вместе в этом новом пространстве, которое мы вырезали из наших страхов и неуверенности, наполняя его хрупким доверием и чем-то теплым, чему я не могу дать определения.