Раскрывать так много себя перед Элизой становится проблемным, потому что это перерастает в навязчивую привычку тревожных масштабов. Мне нравится иметь ее безраздельное внимание. Я купаюсь в тепле ее смеха. Этот звук открывает участок моего мозга, который отправляет в кровь странную смесь.

Это палка о двух концах — я копаю себе яму глубже. Я знаю, что она не должна быть на переднем плане моего сознания, когда я просыпаюсь по утрам с эрекцией и единственным выходом — быстрый онанизм в маленьком душе. Это снимает напряжение, но потом она смотрит на меня этими красивыми карими глазами, когда утренний свет заливает кухню сквозь листву. Требуется вся моя сила воли, чтобы не сделать глупость, например, не поцеловать ее.

Элиза даже не пытается меня соблазнять — есть какая-то гравитационная сила, притягивающая нас слишком близко, и с каждым днем становится все труднее держать дистанцию.

Мысленный список причин, почему я не должен переступать черту, крутится в голове с ритмом мантры. Я не знаю, могу ли я ей доверять. Она только что закончила восьмилетние отношения. Она не из тех, кто любит случайные связи.

Я начинаю утро с бомбардировки Джеки и Джозефа сообщениями, на которые получаю бесполезные ответы. Утренний ритуал Элизы включает в себя докучание мне случайными вопросами. Я не могу игнорировать ее, потому что она продолжает крутиться рядом или пялиться, а я джентльмен.

— Какой твой самый большой страх? — дебют сегодняшней игры в двадцать вопросов.

— Ты что, двенадцатилетняя?

— Давай, развесели меня, — она указывает на тарелку. — Я согласилась есть твой странный омлет. Ты мой должник.

Возмущенный выдох дает мне немного времени.

— Этот рецепт мне дал шеф-повар с мишленовской звездой.

— Тогда он тоже странный. Хватит увиливать.

Я не знаю, почему я просто не уйду и не заселюсь в Steamship Inn у гавани.

— Стать моим отцом, — я выдыхаю горькую правду, прежде чем успеваю обдумать ответ.

Элиза моргает, как сова с шоколадно-карими глазами.

— Вау. Это глубоко, — наконец говорит она, а я напряжен, как тугая струна. — Я ожидала чего-то вроде пауков.

Масштаб моего признания обрушивается на меня. Смех вырывается наружу, и я не могу его сдержать. Ее лицо делает то самое выражение, когда она смотрит на меня с таким изумлением, что в груди что-то меняется.

— Твой смех очень теплый, — говорит она, глядя в свою тарелку.

Я прочищаю горло и возвращаюсь к статье, чтобы отвлечься от этого момента временного безумия. Некоторые репортеры спрашивали, где лицо компании.

«Молодой и перспективный генеральный директор Картер Роулингс отсутствовал на вчерашнем Глобальном технологическом форуме».

Джеки проделала потрясающую работу. Я смотрел видео как минимум десять раз. Камера ее любит. Заменяя меня, она смогла продемонстрировать свою природную харизму и острый ум.

Но СМИ продолжают задавать вопросы, и они будут становиться все настойчивее. Я должен убедить мать и сестру, что оставаться еще два месяца нет необходимости.

— Почему ты не хочешь быть похожим на него?

Мало кто знает реальность жизни сына Ангуса Роулингса. После его стремительного восхождения в стратосферу десяти самых богатых людей многие хотели раскопать на нас компромат. Поэтому отец держал всех на коротком поводке, включая своих детей. Он был бы в ужасе от наших завтраков.

Возможно, желание пойти против него и заставляет меня ответить ей.

— Компания была его единственным фокусом. Мы, его семья, были лишь пешками в его грандиозном плане. Каждый раз, когда я видел разочарование матери из-за очередного пропущенного ужина или уныние сестры в день рождения, я задавался вопросом, были ли мы вообще семьей. Ничто другое не имело для него значения.

— Это напоминает мне кое-кого, кто зачеркивает дни в календаре, надеясь поскорее вернуться в офис, — говорит она с юмористическим укором.

Это правда, я не скрываю своего желания вернуться.

— Это другое. Я решил не создавать семью, чтобы никому не причинять боль. По крайней мере, некого разочаровывать.

— Кроме себя самого, — и с этим ударом она непринужденно поворачивается на стуле, чтобы домыть посуду. — Черт, я опоздаю на собеседование, — фыркает она. — Еще одна работа мечты.

Ее сарказм не вызывает никакой реакции. Она не замечает, что я лишился дара речи, когда она уже наполовину выходит за дверь, крича: «Горячий шоколад у причала сегодня вечером. Ясное небо, много звезд и все такое».

Слова застревают у меня в голове. Рядом никого нет, потому что я отказался кого-либо впускать. Опять. Или причинять боль своей семье, как мой отец. Это решение, сопряженное с острой тоской от отсутствия настоящего партнера, с которым можно разделить обычные, домашние мгновения счастья. Рядом с которым мне было достаточно комфортно, чтобы быть открытым.

Я никогда не признаюсь в этом вслух, но я с нетерпением жду ужинов с Элизой и нахожу новые способы ее раздражать.

Мгновенное удовлетворение от маленьких стонов, которые она издает, потому что ей нравится то, что я готовлю. Или глупые квесты, в которые она меня втягивает в лесу.

Но как такая связь может выжить в реальном мире? Когда обязанности и стресс отрывают меня от нее. Смогу ли я вынести страдания моей матери на лице кого-то вроде Элизы? Чувствуя, как она отдаляется в отдельные спальни и запланированные семейные ужины. Это еще один пункт в моей ментальной мантре самоограничения.

Я не хочу причинять ей боль.

Прошла целая неделя без того, чтобы я снова поделился какой-то глубоко запрятанной тайной. Я считаю это победой. Единственной, поскольку я не продвинулся ни на шаг в восстановлении доступа к своим аккаунтам. Тревожно наблюдать за проектами со стороны, из СМИ и изредка от Адама.

Говоря о пикантных новостях, грузовик ужасов Элизы вернулся раньше ожидаемого. Громкий хлопок дверью водителя — не новость. Она на одно гениальное проволочное приспособление ближе к тому, чтобы я заставил ее так называемую машину исчезнуть. Я притворюсь, что она выиграла в лотерею, или попрошу Логана придумать завещание давно потерянного родственника.

Странно то, что она не заходит внутрь. Я слежу за ее жестким силуэтом сквозь кружевные занавески, пока она не доходит до неколотой поленницы и не берет топор. Нет никакой разумной причины рубить дрова, но она полна решимости, и первый удар топора вонзается в колоду.

Напряжение в ее теле вытаскивает меня на улицу, где я вижу растрепанную Элизу, лихорадочно раскалывающую поленья. Ее длинные медные волосы в беспорядке развеваются вокруг лица, запутавшись в жесткой линии губ.

— Тренируешься? — пробую я почву, но ее внимание приковано к пню. Она размахивает топором и механически заменяет куски дерева, не говоря ни слова.

— Это для костра сегодня вечером, — удар… удар. — Иди внутрь. Я зайду через минуту, — говорит Элиза с нарочитой ровностью в хрипловатом голосе.

Куча дров, уже аккуратно сложенная в поленнице у сарая, выдает ее ложь. Если бы мой инстинкт самосохранения решил сработать, я бы оставил ее в покое.

— Элиза, — удар. удар. Я осторожно приближаюсь, и щепка едва не попадает мне в подбородок. — Я собираюсь взять у тебя топор и напомнить о склонности моей семьи к мести и разорению. Перестань размахивать.

Она замирает, но не отпускает инструмент, поэтому я тянусь к тыльной стороне ее ладони и скольжу своей рукой, пока не хватаю грубую рукоять топора и не отбрасываю его в сторону.

Так естественно, как дышать, мои руки автоматически обхватывают ее дрожащее тело и прижимают Элизу к себе.

— Ты в порядке?

— Мое обручальное кольцо, — рыдает она.

— Вы были помолвлены? — смесь удивления и разочарования проходит мимо нее, так как она продолжает смотреть в землю.

Ее губы плотно сжаты в смелой попытке сдержать рыдания, но это проигранная битва, когда она пытается заговорить.

— Он отдал его ей, — Элиза выдавливает слова сквозь всхлипывания.

Не нужно быть гением, чтобы понять, что случилось. Джаред переметнулся быстрее, чем крыса с аллергией на воду, и я тайно рад, что он исчезнет из ее жизни.

— Все их поздравляют. Его родители, наши друзья, — всхлипывает она. — Как будто меня не существовало последние восемь лет. Как будто я соринка, которую они стряхнули, — ее голос слаб, и ее расфокусированный взгляд блуждает по озеру.

Ее слезы пробуждают внутри меня что-то, чему я не могу дать названия. Я помогаю ей сесть на ступеньках заднего крыльца, но она продолжает смотреть на неподвижную гладь воды, отражающую зеленую кайму деревьев вокруг.

Элиза достает телефон и показывает мне пост Кэролайн. На фото она держит тыльную сторону ладони к камере, так что кольцо невозможно не заметить. Джаред держит снимок УЗИ над ее все еще плоским животом.

«Некоторые подарки судьбы застают врасплох, но нет ничего лучше, чем иметь рядом нужного человека. Моя родственная душа. Мой жених».

Тошнотворно.

— Его мать никогда не принимала меня, потому что я бездомная. Она называла меня так в лицо, — говорит Элиза сквозь слезливый смех. — Я из кожи вон лезла, чтобы ей понравиться. Теперь она называет Кэролайн дочерью, которой у нее никогда не было!

Ее колено нервно подпрыгивает, и она тянется к едва заметной линии над виском, машинально поглаживая ее.

— Мы были вместе восемь лет, — кричит Элиза. — И она все равно путала мое имя!

— Тебе не нужно вымаливать их любовь. Тебе повезло. Мусор сам себя вынес.

Наконец я привлекаю ее внимание, ее брови опущены, мокрые ресницы блестят от слез.

— Лучше быть одной, чем в окружении людей, которые тебя не ценят.

Ее нижняя губа дрожит, и она изо всех сил пытается сдержаться.

— М-м-мне жаль, — хлюпает она. — Я показывала ему это кольцо в прошлом году.

Тело Элизы сотрясается под тяжестью подавляемых рыданий. Она сжимается в комок, и это вызывает неловкое чувство, когда я ощущаю ее боль.

Мое тело ведет какая-то странная сила, и я сажусь позади нее на деревянную ступеньку.

— Выплачь это, — шепчу я ей на ухо, притягивая ее к своей груди и обхватывая ладонями ее тонкие запястья. Ее пульс бьется под моими пальцами, учащая мое сердцебиение.

— Тебе не нужно быть добрым ко мне, — она кладет голову на мое плечо и поворачивает лицо вверх. Мне приходится подавить еще одно желание вытереть ее слезы.

— Тшш. Поплачь. Не извиняйся, — я прижимаю ее чуть крепче и глажу по рукам, надеясь успокоить ее боль.

Когда дыхание становится ровнее, я вытираю ее слезы своим носовым платком.

— Можешь оставить его себе.

Элиза шмыгает носом.

— Кто вообще носит платки с монограммой? Тебе что, восемьдесят?

— Мой первый набор мне подарили на пятый день рождения.

Ее неподдельное возмущение забавно.

— Ты уже видел меня в слезах больше, чем некоторые люди, знающие меня с детства.

По какой-то неизвестной причине внутри меня разливается удовлетворение от того, что она позволяет себе быть уязвимой рядом со мной.

— Твой секрет в безопасности, — я пытаюсь смягчить момент.

Я знаю, что это обещание, которое я не нарушу, когда надежда и тревога борются в напряженных складках вокруг ее улыбки.

Я не из тех, к кому люди идут за утешением. Я не знаю, что делаю, но наблюдение за тем, как Элиза получает удар за ударом, заставляет меня делать самые нехарактерные вещи.

Так я оказываюсь в кофейне Куинн в среду утром.

Это после того, как я провел больше часа в магазине товаров для творчества с самым розовым викторианским фасадом на Восточном побережье. Правда в том, что ряды кирпичных и классических прибрежных фасадов обладают определенным шармом, когда ты провел всю свою жизнь между стеклянными и стальными башнями.

Я хотел купить новые карандаши для ее набросков. Купил ли я женщине, которая не принимает ужин или помощь, лимитированный художественный набор в деревянном боксе стоимостью больше, чем три месяца аренды ее хижины? Да.

Это слишком, но это может отвлечь ее от одержимой проверки профилей Джареда и Кэролайн. Даже если это будет означать, что она накричит на меня, и мне придется прибегнуть к творческим ментальным уловкам, чтобы убедить ее принять это.

— У меня день рождения в июне, — раздается веселый голос Куинн, присевшей на корточки и наполняющей витрину с выпечкой. Она кивает на подарочный пакет, и я игнорирую ее вопрос.

— Интересное у тебя здесь место, — признаю я, осматриваясь. Оно напоминает мне то место, куда Джеки затащила меня в Уильямсбурге, когда была в одном из своих походов в поисках идеальной чашки кофе.

— Попробуй кортадо и чизкейк, — говорит она. — Они такие же, как в тех модных местах в Нью-Йорке.

Я не утруждаю себя тем, чтобы сказать ей, что не пью кофе и не ем сладкое.

— Кофе. Со сливками. С собой. И горячий шоколад с черничным маффином.

Она кивает, поджимая губы.

— Хм. Именно заказ Элизы для поднятия настроения. Совпадение?

Я не буду удостаивать ее намек ответом. Потому что это так. Элиза как-то обмолвилась в своей бесконечной болтовне, что это ее исцеляющий набор.

Слишком бодрый и доверчивый почтальон принял нетронутый кофе по пути к машине.

Элиза дома, устроилась в кресле, которое притащила к окну, с блокнотом для рисования на коленях, стирая половину того, что, как я предполагаю, является идеями для ее крошечного дома.

— Я встретил Куинн, — мой голос пугает ее. — Она взяла меня в заложники и заставила доставить тебе это.

— Мы говорим о той же рыженько-пикси, владелице кофейни?

— Она одна такая. У нее пугающая сила.

Замешательство и подозрение танцуют на ее лице, но она принимает пакет и пронзает мои барабанные перепонки восторженным визгом, понюхав содержимое.

Наполнившись сахаром и придя в себя, Элиза наконец замечает большую сумку с логотипом магазина на передней стороне. Она меняет позу в кресле и смотрит на меня, пытаясь прочитать мои мысли. Обычно я дал бы ей помучиться, но она все еще слишком хрупка.

— Я случайно припарковался прямо рядом с магазином. У них большая распродажа. Только сегодня, — я кладу коробку ей на руки, и нервная дрожь заставляет меня продолжать говорить. — Расчищают склад. Уезжают на пенсию во Флориду. Это было практически бесплатно.

Элиза смотрит то на коробку, то на меня.

— У Итана и его жены три месяца назад родился ребенок. Им за тридцать.

— Какой же я глупый, — я провожу рукой по затылку. — Наверное, меня облапошили.

Деревянная коробка открывается с мягким щелчком, и ее пальцы гладят ряды карандашей и ручек, она что-то тихо бормочет себе под нос. Я нервничаю, как ребенок, раздающий первые валентинки.

Она пронзает меня своими покрасневшими карими глазами, и я боюсь, что она увидит меня насквозь и запустит тяжелый набор мне в голову. Или хуже. Она снова начнет плакать.

Вместо этого уголки ее губ приподнимаются впервые за три дня, и у меня переворачивается в животе.

— Спасибо, — говорит она тихо.

Я все еще думаю об этом той ночью, когда лежу без сна и слушаю звук карандашей по шероховатой бумаге для рисования.

Скука — это потерянное время. Успешные люди выжимают максимум из каждой секунды. Это мой отец вбивал нам в головы с раннего возраста.

Пришло время для испытания забором. Элизы нет дома. Она ушла надоедать строительной бригаде на ближайшие полдня. Она показала мне, где хранит ключ от своего драгоценного сарая, и предупредила не трогать ее незавершенные работы. Использование белой краски для забора не подпадало под эту категорию. Я просмотрел обучающее видео на YouTube и приступил.

Проблема с изучением нового навыка в ускоренном режиме в том, что это создало у меня ложное впечатление, что все будет легко. Это не так. Особенно потому, что я не прочитал инструкцию на крышке, и я не могу врать себе и притворяться, что это выглядит нормально.

Два часа коту под хвост, и мне приходится начинать заново. Мои мышцы ноют, а футболка прилипает к спине, когда гравий хрустит под большими колесами ее грузовика из ада.

Скрывая улики своей глупости как можно быстрее, я чувствую, как она останавливается за углом. Пот стекает по лбу, я встаю и вытираю его плечом футболки как раз вовремя, чтобы застать ее бесстыдно меня разглядывающей.

— Будет выглядеть лучше, когда я закончу, — я выдаю улыбку.

Она выглядит взволнованной, но неуверенной.

— Ты действительно это сделал. Не нужно было беспокоиться. Это я должна была сделать.

Я никогда не отступаю от вызова и не собираюсь проигрывать глупому забору.

— Я бы хотел закончить. Если ты не против. Я никогда раньше не красил забор. Это… успокаивает.

— Тогда я займусь готовкой. Это меньшее, что я могу сделать.

— Пожалуйста, прекрати, — кричу я ей вслед. — Ты мне ничего не должна.

Да, я сделал это, потому что она сказала, что у меня не получится, и мне больше нечем было заняться. Мне и в голову не приходило получить от нее что-то взамен. Звучит так лицемерно — говорить ей не подозревать скрытых мотивов, когда я сам всегда настороже.

Бонус: ее удивление и восторг снова согревают мое солнечное сплетение.

Проведя кистью по последней штакетине, я выпрямляюсь, чтобы полюбоваться результатом нескольких часов пота и боли в спине. Тренировки — это не то же самое, что тяжелый физический труд. Я ненавижу соглашаться с матерью, но я не на 100 % восстановился.

Мне приходится дотащиться до задних ступенек и откинуть голову на перила крыльца, пот стекает по шее. Кровь шумит в ушах, голова кружится.

— Ты в порядке? — беспокойство в ее голосе задевает противную тварь, живущую в глубине моего сознания, которая хочет наорать на всех, чтобы отстали.

Я отмахиваюсь от нее, и к моему облегчению, задняя дверь захлопывается.

Хорошо. Я не хочу, чтобы она видела меня таким слабым.

Но дверь снова открывается, и через мгновение запах ее лавандового геля для душа заставляет меня напрячься. Я открываю глаза и вижу, как она наклоняется, чтобы положить мне на лоб холодную влажную салфетку.

Элиза промокает мне лоб с сосредоточенностью и серьезностью опытной медсестры. Она проводит тканью по моему виску и шее, губы слегка приоткрыты.

Когда наши глаза встречаются, ее щеки становятся розовее, и она хочет отстраниться, но в порыве чистого эгоизма я осторожно накрываю ее запястье, удерживая руку на месте.

Ее тонкая шея движется гипнотической рябью при каждом нервном глотке.

— Ты выглядел перегретым. Я подумала, что это может помочь, — говорит она запыхавшись.

— Спасибо, — я слегка сжимаю ее руку. — Мне уже гораздо лучше.

Мне следует отпустить. Желание притянуть ее ближе жжет под кожей, пульсирующей волной электричества. Усадить ее к себе на колени и зарыться лицом в изгиб ее стройной шеи. Поцеловать за ухом, вниз по челюсти и…

Направление этих фантазий вырывает меня из момента, и я резко опускаю руку.

Элиза замечает перемену в моей позе, потому что отступает, сжимая влажную ткань. Она подходит слишком близко для комфорта. Она может казаться невинной, но я не могу рисковать. Я не могу себе этого позволить.

— Я принесла тебе холодный лимонад с медом. Это придаст тебе сил, — она смотрит куда угодно, только не на меня.

Я должен разорвать эту хрупкую связь, пока не пересек черту.

— Спасибо, Элиза, — голос моего отца говорит моими устами. Максимально плоский, владельческий тон, который я смог выдавить из себя. — Я был бы признателен, если бы ты перестала вторгаться в мое личное пространство. Мы далеки от такой степени фамильярности, — ей нужно перестать смотреть на меня так, будто она меня хочет. — Можешь идти.

Она отшатывается, словно я ее ударил, и этот румянец, от которого у меня чешутся пальцы прикоснуться к ней, разливается, как лесной пожар.

Обычная мантра причин, по которым мне следует держаться подальше, ничуть не успокаивает тревогу, пульсирующую за ребрами.

ГЛАВА 15 Элиза

Если он еще раз поблагодарит или отошьет меня, как будто я одна из его сотрудниц, я попаду в вечерние новости. В тот момент волна смущения проглотила любой возможный ответ.

Потом она утихла, оставив горький привкус печали.

Я переступила границу своей откровенной заинтересованностью, и это первый раз, когда он сделал такой очевидный шаг назад.

— Спасибо, Элиза, — говорит Картер ровным голосом, забирая тарелку, которую я приготовила для него, по пути к столику на крыльце. Он даже не смотрит на меня, я могла бы быть вывеской «Живи, Смейся, Люби» на стене.

Он так делает каждое утро с тех пор, после того случая с забором.

Между нами снова холод, как в первую неделю совместной жизни, и у меня есть дела поважнее, чем дальше себя унижать.

Я устала чувствовать себя униженной. Я не позволю Картеру загнать меня обратно в ту темную яму, которую я знаю слишком хорошо.

Что я вообще делаю? Слюнявлюсь по первому встречному, когда я все еще в себя не пришла, глядя, как Джаред и Кэролайн строят семью, о которой я умоляла его.

Дни проходят с минимальным обменом воздуха между нами. По счастливой случайности дела в маленькой хижине начинают налаживаться, и я выхожу из дома на рассвете, разговаривая с Финном и его бригадой и ездя в магазин Томаса за недостающими материалами. На этой неделе они поднимают потолки, и я счастливее медведя в малиннике.

Еще есть дела по дому, которые мне нужно сделать для Картера, и обычно мне не нужно с ним согласовывать, но сегодня я не могу откладывать неизбежное. Он заперся в спальне на несколько часов, и я достигла предела.

Первый стук вежливый, потому что это деловое соглашение, не более, и я само олицетворение профессионализма.

Тишина.

Я стучу снова, на этот раз вкладывая силу в запястье.

Никакого ответа. Какого черта?! Я знаю, что он там.

После того как дверь дребезжит от моего третьего стука, раздраженное «Да?» ничуть не снижает мое давление.

Я пытаюсь контролировать голос.

— Можно поговорить?

— Это срочно?

Разговаривать через дверь унизительно, но я сжимаю зубы.

— Мне нужно будет убрать в твоей комнате и поменять постельное белье.

Картер ничего не говорит, но легкий стук босых ног по деревянному полу становится ближе. Он рывком открывает дверь и хмуро смотрит на меня сверху вниз, с каменным лицом.

— Тебе обязательно делать это прямо сейчас? — спрашивает он, раздражение сочится из каждого слова.

Держись, Элиза. Просто будь милой.

— Нет. Я хотела узнать, смогу ли я сделать это завтра, если ты планируешь выходить, — говорю я, прилагая колоссальные усилия, чтобы сохранить лицо максимально нейтральным.

Челюсть Картера дергается.

— Нет необходимости тебе рыться в моей комнате.

Рыться?! Этот придурок.

Я отвечаю ему с натянутой улыбкой.

— Это моя работа, не так ли? Мне нравится поддерживать дом в порядке.

В ответ я получаю лишь недовольное хмыканье.

— Так во сколько? Мне нужно запланировать еще одну встречу, так что я подстроюсь под тебя, — моя самая нелюбимая часть последней недели — ходить на собеседования на работу, для которой я слишком квалифицирована. Но голодной не до выбора, и я должна продолжать это делать, пока не найду работу.

— Одиннадцать подойдет.

— О… — я не успеваю ответить, как дверь захлопывается у меня перед носом, оставляя меня смотреть не моргая на узоры на дереве, пока зрение не становится мутным.

То, что Картер полностью игнорирует меня, когда мы в доме, не мешает ему присылать мне свои требования по тексту.

Картер: Лампочка в ванной, похоже, перегорела.

Ответить, что он избалованный ребенок — не вариант. Я не хочу снова втягиваться в привычную переписку, которая ему слишком нравилась.

Элиза: В шкафу в коридоре. Четвертая полка.

Картер: Тебе стоит зайти и проверить. В целях безопасности.

Картер:: Кажется, я видел медведя за кустами сзади.

Элиза: Не гладь его.

Картер: Моя мать была бы крайне недовольна, если бы меня растерзали.

Элиза: Сиди в доме.

Картер: В твоем совете не хватает той степени беспокойства, которая требуется в данной ситуации.

Элиза: Уверена, медведь переживет встречу с Картером. Я оставлю ему ягод, чтобы загладить вину.

Картер: Бессердечно. Так ты решаешь проблемы своих арендаторов?

Три точки появляются и исчезают несколько раз.

Я ненавижу разочарование, которое поднимается в животе, когда они исчезают окончательно, и он больше не пишет. Есть тысяча причин, по которым я не должна хотеть возвращаться к этой сбивающей с толку сексуальной напряженности и опасным подколкам.

Если бы я могла вбить в него немного здравого смысла сковородой, не рискуя попасть в тюрьму, я бы так и сделала.

К сожалению, в Сильвер-Спринг-Фолс после 8 вечера делать нечего. Иногда он все еще в гостиной, читает или работает за ноутбуком — хрустально ясный знак оставить его в покое. Я занимаюсь делами на кухне, как можно тише, чтобы он снова не набросился на меня.

В спешке убрать все на место я умудряюсь удариться головой об открытую дверцу шкафа.

— Ой!

— Ты в порядке? — нотка беспокойства обычно была бы для меня сигналом суетиться и утешать.

— Счастливее моллюска в прилив, — делаю я все возможное, чтобы вести себя нормально, потирая бок головы.

— Что? — Картер морщит нос, и это так мило, что я вынуждена поспешно покинуть комнату.

Кресло Куинн цвета горчицы — пушистое облако, и я утопаю в нем, расслабляясь впервые за эту неделю в ее маленькой залитой солнцем комнате, полной самых несочетаемых растений, которые я когда-либо видела. К сожалению для них, некоторые выглядят полуживыми. Она говорит, что они просто драматичны.

— Ты уже заблокировала его? — Куинн протягивает мне стакан свежего сока.

Она задает один и тот же вопрос с тех пор, как они опубликовали фото с помолвкой.

— Я хочу знать, — бормочу я.

— Ничего хорошего из этого не выйдет. Ты только делаешь себе хуже, — говорит она с убежденностью человека, познавшего это на личном опыте.

— Ты скучаешь по нему?

— О боже, нет. Я просто… — трудно признать правду. — Мне интересно, что я сделала не так, понимаешь? Я думала, это будем мы, выставляющие напоказ свое счастье.

— Какая куча дерьма, — у Куинн тот самый решительный взгляд, который меня немного пугает.

Слова, которые я боялась произнести вслух, вырываются с болью:

— Тогда скажи мне! Скажи, почему можно строить жизнь с кем-то восемь лет, а на следующий день решить жениться и завести ребенка с другой женщиной. — все мои недостатки бурлят в груди, почти душат меня. — Я была недостаточно хороша. Я никогда не буду.

— Нет!

Я подпрыгиваю от неожиданности, когда Куинн с грохотом ударяет ладонью по кофейному столику между нами.

— Ты слушаешь и принимаешь, когда люди в твоей жизни говорят тебе это, — Куинн наклоняется, берет мою руку, и я чувствую, что все мои сломанные части обнажены. Мой первый инстинкт — убежать. Но она удерживает меня своим нежным прикосновением. — Но то, что они говорят, это отражение их недостатков. Не твоих.

— Ты слишком добра. Я…

— К сожалению, это так. Когда дело касается других. Тебе стоило бы начать относиться к себе добрее. Увидеть себя своими глазами.

Слезы застилают глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Хорошо, — она оживляется. — Назови три вещи, которыми ты гордишься.

— Э-э. Мне удалось закончить колледж, — говорю я неуверенно, но она одобрительно кивает. — Я ремонтирую дом. Я… не знаю.

— Ты умная. Ты сильная. Ты творческая. Скажи это.

Я смеюсь над тем, какая она глупая, слезы собираются на ресницах.

Куинн бросается к моему лицу.

— Скажи. Это, — она сжимает мои щеки, наклоняясь так близко, что кончик ее носа почти касается моего.

— Ладно. Ладно, ты психопатка, — выдавливаю я сквозь слезы и тиски, все еще удерживающие меня на месте. — Я умная. Я сильная. Я творческая.

— Вот моя девочка, — Куинн сияет и отпускает меня из своей впечатляющей хватки для девушки ее размера. — Говори это три раза, когда сомневаешься в себе.

Я растираю щеки круговыми движениями, чтобы восстановить кровообращение.

— Твои воодушевляющие речи немного агрессивны. Ты случайно не тренируешься с кистевым эспандером?

— Можешь подать жалобу моей бабуле. Будь готова к гораздо худшему, — хихикает она, но становится серьезной. — Кстати. Твой телефон.

Веселье уходит, и волна паники накатывает на меня. Я инстинктивно притягиваю телефон ближе.

— Почему? — мой голос дрожит, и даже я замечаю, что перегибаю палку. — Обещаю, я не буду смотреть их фотографии, — слишком часто.

— Элиза, — черты лица Куинн смягчаются, она вздыхает. — Это нездорово.

— Но… — я понятия не имею, почему спорю с ней. Достаточно того, что мы живем в одном маленьком городе. Как перестать хотеть знать, счастливее ли он с ней? Мы не были самой счастливой парой, но их блаженство после предательства раздражает меня.

Это слишком глубоко жжет, и я не желаю ему добра. Я надеюсь, он с треском провалится, а я буду в первом ряду.

— Ты права. Я никогда не сосредоточусь на своей жизни, если буду одержима их жизнью, — признаю я с комком в животе. Я отдаю ей телефон и безмолвно умоляю Куинн помочь мне.

— Обещаешь, что не разблокируешь их? — она строго смотрит на меня поверх телефона, печатая и пролистывая.

— Я разрешу тебе установить родительский контроль, если сорвусь.

Куинн возвращает мне телефон с довольной усмешкой. Я думаю, она рада, что я согласилась игнорировать Джареда и Кэролайн, но затем она говорит самым обманчиво-спокойным и небрежным тоном:

— Кстати, тебе пришло сообщение.

Картер: Я сделал слишком много лобстерных роллов.

Черт возьми! Это мое любимое. Это битва между моей гордостью и желанием держаться от него подальше и моими вкусовыми рецепторами.

— Разве ты не должна была готовить для него? Вы придумали новую договоренность? — спрашивает она, слишком явно намекая.

— Он готовит лучше, честно говоря, — я говорю ей правду, обходя стороной тот факт, что хочу его избегать.

Куинн наклоняет голову.

— Ты не выглядишь как женщина, у которой на кухне готовит ужин красивый мужчина.

— Ему просто скучно. Не думай об этом, — я снова собираюсь пропустить. Мне только жаль, что он каждый раз оставляет для меня тарелку. Это заставляет меня чувствовать себя виноватой, хотя я ничего плохого не сделала.

Куинн ничего не говорит, но она что-то замышляет в своей хорошенькой светловолосой голове. Я чувствую это.

Когда я возвращаюсь домой, на островке снова ужин. Рядом с ним лежит записка его элегантным ровным почерком.

«Ешь, или я звоню Марте».