Утра стали слишком тихими. Сбой в распорядке нарушает баланс моего дня. Это полная тишина. Ни звука бегущей воды. Ни фальшивых напевов. Ни маленьких стонов удовлетворения, которые подпитывают фантазии, которые мне не следовало бы прокручивать в голове поздними ночами.

Сегодня я ожидал, что все вернется в норму, но в доме снова зловещая тишина, и для Элизы уже слишком поздно все еще быть в своей комнате в этот час. Мне нужно проверить ее. Я говорю себе, что это потому, что она теперь отлично готовит завтрак, и она должна придерживаться нашей договоренности.

Но я колеблюсь перед ее дверью. Слабый болезненный стон и шелест простыней останавливают меня. Я стучу громче, чем намеревался, и звук с излишней силой разносится по тихому коридору.

— Извини. Сегодня не смогу помочь с едой, — говорит она таким тихим голосом, что я напрягаю слух, чтобы разобрать слова.

— Ты в порядке? — спрашиваю я через дверь, легкая паника пощипывает легкие.

— Да. Мне просто нужна минутка, — хрипит она.

Ее ноги шаркают по полу, и когда она открывает дверь, Элиза выглядит хуже, чем в ночь нашей встречи, слегка покачиваясь из стороны в сторону.

— Что ты хочешь поесть? — говорит она хрипло, покачиваясь на ногах. — У меня сегодня нет вдохновения.

— Черт, нет! Возвращайся в кровать, — я осторожно разворачиваю ее и направляю к кровати в душной и темной комнате.

Я слежу за дрожащей спиной Элизы, пока она падает на скомканные простыни. Моя рука на мгновение задерживается над ее лбом. Что, если я что-то от нее подхвачу?

Но она выглядит такой несчастной и маленькой, с темными кругами под глазами. Ее бледная кожа липкая, она подтягивает колени к животу, прижимая руки к желудку.

Я не могу удержаться. Я провожу пальцами по ее вспотевшему лбу, и ее тело пронзает дрожь.

Она вся горит и выглядит такой хрупкой, что это заставляет меня сделать что-нибудь, хоть что-то, чтобы ей помочь.

— Уходи, — приказывает она едва слышным голосом. — Я противная. Меня сейчас стошнит, — Элизу выгибает, и я скрываю свое замешательство ради нее.

— Ерунда. Ты напоминаешь мне мою игуану, — говорю я, натягивая простыню до подбородка. — Он имел привычку срыгивать еду, а потом съедать ее заново. Это было завораживающе.

Ее взгляд был бы уничтожающим, если бы она могла держать глаза открытыми.

— Так продолжалось, пока мой отец не узнал и не избавился от него.

— То есть ты хочешь сказать, — мычит она, сильнее прижимая руки к животу. — Что я напоминаю тебе дохлую блюющую игуану?

— Если надеть туфельку по ноге.

Она в полубреду, и тот факт, что она не сопротивляется, беспокоит меня.

— Дурацкие бобы, — бормочет она, зарываясь лицом в подушку.

— Что?

Она бормочет что-то, чего я не могу разобрать, поэтому не настаиваю и стараюсь быть полезным. Я даю ей воды и ставлю ведро рядом с тумбочкой.

— На всякий случай, — говорю я ей, выбегая из комнаты. Я не могу не заметить грусть, искажающую ее лицо, когда она понимает, что я ухожу, и мои внутренности скручиваются в неудобные узлы.

Маленькая пожилая дама с фиолетовой химической завивкой в местной аптеке оказалась более полезной, чем я мог надеяться. Я описал симптомы Элизы, и она отправила меня с пакетом, полным лекарств. Этот чудаковатый фармацевт даже дал мне особые указания, что моей жене следует есть в ближайшие несколько дней.

Я так спешил вернуться, что пропустил это мимо ушей.

— Она будет, как новенькая, если правильно за ней ухаживать, — сказала фармацевт сочувственно.

Я даю Элизе таблетки, но она настолько устала и больна, что не может удержать стакан с водой, и я спешу обхватить ее руки вокруг него.

Ее большие кофейные глаза полны такой беспомощности, что это тревожит.

— Почему ты так добр ко мне? — спрашивает она тихим голосом, словно не веря, что я вернулся к ней и забочусь о ней.

— Понадобится вечность, чтобы упаковать вещи, если ты решишь отдать концы, — говорю я и придвигаю стул поближе, чтобы промокнуть ее лоб влажным полотенцем. — Я действительно хорошо разложил те рубашки.

Она кивает себе, будто то, что я сказал, имело полный смысл, но я не хочу, чтобы она на этот раз думала обо мне хуже некуда.

— Это пустяки. Могу поставить свою компанию на то, что ты сделала бы то же самое для меня. Кто позволит кому-то страдать от такого?

— Некоторые позволили бы, — шепчет она, но я не уверен, что ее слова предназначались мне. Стеклянные глаза Элизы расфокусированы, ее мысли далеко.

— Кто? — я изо всех сил стараюсь сохранить спокойствие и легкий тон. У меня гнетущее чувство, что некоторые истории из прошлого Элизы сокрушат меня.

Мягкий стон, когда она ворочается — единственный ответ.

— Твой бывший? — спрашиваю я, уже планируя его исчезновение, но Элиза качает головой.

Следующий вопрос застревает в моем пересохшем горле, и я сглатываю, прежде чем озвучить свое подозрение:

— Приемные родители?

— Ответ всегда — переспи это, — бормочет Элиза, ее веки опухшие и тяжелые. — Однажды у меня был такой сильный жар с галлюцинациями, что мне казалось, мои родители сидят на краю кровати и держат меня за руку. Это было глупо. Я понятия не имею, как они выглядят, — говорит она отстраненно.

Горячая пульсирующая ярость борется с желанием обнять эту хрупкую женщину, которая так много пережила. Но я сижу так неподвижно, как только могу, наблюдая, как ее дыхание становится более ровным. Жесткие линии вокруг глаз и рта смягчаются, пока ее тело расслабляется, и она погружается в глубокий сон.

Там меня и застает полуденное тепло, и я наконец двигаюсь, чтобы открыть окно и дать Элизе ее лекарства.

— Я тебе возмещу, — говорит она, как только приходит в себя. — Не волнуйся.

Меня оскорбляет, что это ее первая мысль. Я уже заметил, что она ненавидит просить о помощи. Последствия моих досадных слов дают мне понять, почему это так. Я не буду сейчас давить на эту тему, когда она такая слабая.

— Отчего ты заболела?

Она опускается ниже, укрываясь, вместо того чтобы ответить.

— Я должен знать, — умоляю я ее. Что, если это что-то из холодильника?

— Ничего, — доносится слабый голос Элизы, приглушенный одеялом.

— Это «ничего», если я это случайно съем. Я не могу так заболеть, — я слишком далеко от приличной больницы, если у меня возникнут осложнения.

— О нет. Это не из твоей еды.

Эта фраза заставляет меня замереть.

— Моей еды? Мы живем в одном доме, — о чем она говорит? Это правда, мы не ели вместе. Я думал, она хочет наслаждаться едой в покое. Подальше от меня.

— Не все могут позволить себе… — начинает она, но обрывает себя.

Какого черта? Что она ест?

Я даю ей отдохнуть и звоню своему врачу. Он скажет, нужно ли мне сделать что-то еще для нее.

— Какие симптомы? — он звучит обеспокоенно.

— Я в порядке. Мы бы вели этот разговор в моей палате в больнице, если бы я чувствовал себя так, как выглядит она.

— Фармацевт прав. Лечение приведет ее в порядок через пару дней, — он шуршит своими картами под фоновый шум медицинского оборудования. — Самое главное — поддерживать водный баланс, обеспечить отдых и определенную диету. Я пришлю тебе список.

Перед тем как повесить трубку, он не упускает возможности донимать меня:

— Не забывай об анализах в следующем месяце.

В последующие дни Элиза неохотно принимает мою помощь. Вероятно, потому что она едва может добраться до ванной, не упав. Мое предложение помочь ей принять душ встречает решительным отказом, поэтому я вынужден ходить по коридору, пока она издает звуки, будто находится на грани смерти.

— Буду честна, — говорит она, жуя эксклюзивные цельнозерновые крекеры от Куинн, которая устроила мне допрос, когда я совершил глупую ошибку, ответив на звонок Элизы, увидев имя звонящего. Она довольно грубо отчитала меня, когда я сказал, что в магазинах их не было. — То, что ты заботишься обо мне, странно.

— Мой календарь совершенно пуст, — единственная крупица правды, которой я готов поделиться, потому что забота об Элизе давалась мне слишком легко, чтобы это признавать.

Какая пугающая мысль.

Ее «добрые утра» приходят на гребне этого слегка хрипловатого голоса, когда она еще сонная. Эти два слова заставляют волоски на затылке встать дыбом.

— Нет, я поела до того, как ты проснулся, — опять это. Ее бредовые речи во время лихорадки заставили меня обратить внимание на определенную закономерность.

Для меня всегда есть еда, но она никогда не накладывает себе. У нее всегда готов ответ на языке, когда я ее спрашиваю. Вспоминая ее реакцию, когда я вел себя как идиот и насмехался над ней из-за потерь, я не могу не задаться вопросом. Она без денег? Роулингсы всегда платят вовремя, и я не подозреваю свою мать в забывчивости.

Она хмурится на телефон, и навязчивая мысль заставляет меня выпалить:

— Твой бывший?

— Не волнуйся. Это не испортит остаток твоего отпуска. Он может попытаться снова поговорить со мной, но я буду работать как можно быстрее, чтобы закончить другую хижину, — она рассеянно заплетает в косу прядь своих светло-рыжих волос.

— Что там вообще заканчивать? Ее нужно снести. К тому же, мне не нравится, что он может прийти туда вместо этого, — я постукиваю по стойке, чтобы поймать ее взгляд. — Где ты будешь одна.

— Я попросила оценить место Сэма. Мне придется самой все разобрать, чтобы уложиться в бюджет, — говорит она больше себе. — Не обязательно избавляться от всего, что выглядит сломанным, понимаешь? Ему просто нужно немного любви.

Я не упускаю ее неуклюжую попытку уйти от ответа, и мое тело напрягается. Может быть, она хочет исправить и свои отношения тоже. Она видит потенциал в возвращении к этому придурку? Я встречался для светских мероприятий и случайного секса. Исправлять нарушенное доверие или дома — пустая трата времени.

— Я в творческом отпуске, — говорю я ей. Не знаю, зачем я это рассказываю. — Не в отпуске.

— Ты взял выходные не по своей воле.

— Как проницательно с твоей стороны, — я бы предпочел шутить с ней и видеть закатывание этих красивых глаз в мою сторону, чем рассказывать ей правду. После реабилитации моя мать сказала, что перестанет со мной разговаривать, если я не возьму паузу и не пересмотрю свою жизнь.

— Зачем ты решаешь математику так рано утром? — спрашивает она с гримасой, щурясь на судоку в моем планшете.

— Это не математика. Это помогает мне сосредоточиться, — это затачивает концентрацию, которая мне нужна, прежде чем я погружусь в отраслевые новости и отчеты каждое утро.

Она морщит нос.

— Все это выглядит так, будто от этого скоро должна заболеть голова, — Элиза продолжает наклонять голову, словно другой ракурс может помочь ей разобраться.

Вблизи я смотрю на ее надутые губы, нахмуренные в сосредоточенности, когда она покусывает нижнюю губу. Этот образ так внезапно зажигает мои внутренности, что дрожь пронзает меня, все чувства настороже.

— Ты умеешь это решать? — к счастью, она все еще сосредоточена на планшете и не замечает, что мне приходится сменить позу на барном стуле.

Я не могу подавить усмешку, и она косится на меня со стоном.

— Я люблю соревноваться, что тут скажешь? Топ-1% среди игроков онлайн.

— Ты хочешь показать миру, что ты лучше. Никто бы не узнал, если бы ты делал это по старинке.

— Мне не нужно очень стараться, — усмехаюсь я. — Это приходит естественно.

Она разражается смехом, и этот мягкий звук застает меня врасплох. Но это не так шокирует, как новый укол внизу живота.

— Хочешь, я оставлю тебе что-то на обед? — спрашивает она, отходя от меня. — Это займет некоторое время в магазине.

— Я выживу. Идешь на шопинг?

— Наверное, поход за припасами для меня — это и есть шопинг-терапия, — снова тихо смеется она, нагибаясь, чтобы обуться, и почему-то мне не хочется, чтобы она уходила.

— Тебе нужна помощь?

Элиза вскидывает голову, и ее брови сходятся вместе.

— Э-э, спасибо, — говорит она, убирая прядь за ухо. — Я просто составлю список с Томасом для ремонта и куплю краску для забора, — Элиза наклоняет голову и нервно кусает губу. — Ты не против? Я могу покрасить, когда тебя не будет или что-то в этом роде.

— Я могу сделать это для тебя, — зачем я это сказал? Ее глаза округляются от изумления, и я никогда не думал, что могу шокировать кого-то до молчания, предложив помощь.

— Ты умеешь красить забор? — неуверенно спрашивает она.

— Конечно, умею, — я понятия не имею, о чем говорю. — Мне все равно нечем больше заняться.

Чем больше она настаивает, что мне не стоит, тем сильнее мне хочется начать. Доказать ей, что я способен покрасить чертов забор.

Но сначала я наполню кладовку и холодильник, пока ее нет. Интересно, что она любит есть. Только потому, что я ненавижу тратить продукты.