Специалисты по кибербезопасности в «Rawlings Enterprise» — лучшие в Северном полушарии, и сегодня я их ненавижу. Я рад, что они лучшие в отрасли, но весь отдел находится в одной неудачной попытке входа от увольнения. Мои попытки обойти блокировку аккаунтов натыкаются на стену, и я становлюсь все более раздраженным.

Картер: Я отдам тебе тот Macallan 1924 года с аукциона BlackGold.

Джо: Мне нужно быть живым, чтобы его выпить. Твоя мать перережет мне тормозные шланги.

Картер: Ты преувеличиваешь. Ей не обязательно знать.

Джо: Ты прав. Она отведет меня в мой любимый стейк-хаус и отравит вино. По-дамски.

Я даже не звоню Джеки или матери. Если они разработали этот план, я не смогу их переубедить. Пол скрипит под моими ногами, пока я мечусь по комнате, как ребенок под действием сахара. Мое раннее утро проходит в звонках и сообщениях тем, кого я мог бы подкупить или пригрозить, чтобы получить доступ.

Картер: Я тебя уволю.

Деррик: Твоя сестра изменила мой трудовой договор. Теперь это должно быть решение совета директоров.

Я не хотел просить Логана. Мы дружим с тех пор, как нас заставили общаться во время частных встреч моего отца в домашнем кабинете Джозефа. Логан пошел в армию, провел годы за границей и вернулся, чтобы создать впечатляющую консалтинговую фирму в области военных технологий. Проблема в том, что я не доверяю его хакерам рядом с нашими системами.

Шар тревоги, кружащийся в моей груди, с каждым звонком становится все больше. Я понимаю, что они думают, будто это ради моего блага, но все равно больно, что Джеки и мать нарушили наш пакт. После смерти отца мы поклялись никогда не объединять наши акции, чтобы навредить или вытеснить кого-то из нас троих.

После того как я перебрал все варианты, я готовлюсь встретиться с Элизой после нашей утренней стычки в ванной. Она застала меня врасплох, и та пижама почти ничего не прикрывала.

Возможно, я перереагировал насчет душа. Честно говоря, эти звуки — хорошее отвлечение от моего постоянного состояния раздражения.

Я изо всех сил стараюсь не представлять другие занятия, которые могли бы вырвать эти звуки у Элизы, когда нахожу ее напевающей мелодию в голове, едва шевеля губами. Черные леггинсы облегают каждую линию ее стройных ног. Я мог бы найти это сексуальным, если бы не ее уродливые пушистые тапочки-котики, которые попадаются мне на глаза.

Присутствие ее здесь не так уж плохо, как я думал. Завтрак все еще не то, что я могу есть, но я не хочу говорить ей об этом, потому что уверен, что она задаст много вопросов, а я устал от разочарованного отблеска в ее глазах, когда я обрываю разговоры, которые не хочу вести.

Затем я ляпнул такое, что хуже некуда, и когда она сказала мне, что у нее нет семьи, мне захотелось забежать в озеро и обнять камень.

Я чувствую себя дерьмом.

— Слушай. Я…

Она отмахивается, но я не могу не заметить пелену грусти, окутывающую ее. Невидимая сила притягивает меня к ней без колебаний. Она так близко, что я вижу веснушки, рассыпанные по ее носу.

— Это не так. Я… — мой пульс учащается, когда ее нижняя губа дрожит, и я теряю дар речи.

— Мне нужно идти, — выдавливает она, и я вижу, что ее горло сжимается.

Глаза Элизы блестят, сдерживая слезы.

Возле входной двери она останавливается и расправляет плечи.

— Я не благотворительный случай, — говорит она с резкостью, которая жжет, как порез от бумаги.

Черт. Видеозвонок в воскресенье. Я даже не знаю, зачем я это сказал.

Теперь, когда я знаю, что она была в приемных семьях, это еще хуже. Сколько раз она слышала это в детстве? У меня сжимается желудок. Я выбегаю через заднюю дверь, благодарный за ледяной утренний воздух, и со злостью провожу рукой по волосам.

Возможно, я унаследовал от отца больше, чем готов признать.

Жгучая боль от пощечины все еще горела на моей щеке, а табель успеваемости был разорван в клочья на ковре.

— Если ты не выше их, ты никто.

Мой телефон звонит, и я хватаюсь за эту возможность, лишь бы не быть поглощенным чувством вины.

— Уже скучаешь по тому, как я надирал тебе задницу? — подкалываю я Адама.

— То, что вы с Логаном делили пеленки и спарринговались до того, как научились ходить, не значит, что ты лучше, — фыркает Адам.

— Доска в спортзале говорит об обратном, — усмехаюсь я.

— Пьера из отдела разработок — единственная, кто шумит внутри компании, — Адам переходит к делу, поскольку не может мне возразить. — Она рассказывает бедным душам, которые пользуются лаунджем для сотрудников на четвертом этаже, что у вас были ежемесячные свидания, а ты избегаешь ее с января.

— Мы не ходили на свидания, — рявкаю я на него. Сотрудники — табу. Корпоративная и личная политика. — Это были встречи.

— Мне не нужно объяснять, я не отдел кадров, — говорит он многозначительно.

— Ты вообще там не работаешь, но знаешь о происходящем больше, чем кто-либо другой.

— Мое обаяние — универсальный ключ, — ухмыляется он в трубку, раздражая меня своим хорошим настроением.

— Или твоя способность шантажировать людей. К счастью, ты у меня на зарплате, и у тебя на руках подписанное соглашение о неразглашении.

— Я бы обиделся, что ты не упомянул, что я твой лучший друг и я скорее вырву себе глаза, чем продам твои секреты, но ты в бедственном положении, так что я пропущу это мимо ушей.

— Как великодушно с твоей стороны, — говорю я безэмоционально.

— С другой стороны… — Адам снова переходит в деловой режим. — «UniCore» ведет себя довольно уверенно в отношении следующего тендера Пентагона, поскольку до него остался месяц, а тебя нигде не видно.

Я снова начинаю ходить по комнате, мои шаги направляют меня к запретному сараю Элизы.

Этот тендер стоит миллиарды, а я отстранен, хотя физически вполне способен возобновить свои обязанности. Я не знаю, как Джозеф ожидает, что я буду расслабляться.

— Я бы не волновался. Твоя сестр… — он осекается. — Твоя команда подготовила презентацию.

Как всегда, я притворяюсь, что не замечаю, как он спотыкается при любом упоминании Джеки. Ничего хорошего из этого не выйдет.

— У «UniCore» в кармане сенатор Джексон. У него большое влияние в комиссии.

Адам усмехается, и я готов поспорить, что этот самодовольный ублюдок не мог дождаться, чтобы поделиться со мной этой новостью.

— Скажем так, это не имело бы значения. Их система спутникового слежения промахнулась во время последних тестов. Существенно.

Я даже не хочу знать, как он это выяснил. Это тонкая грань между сплетнями и корпоративным шпионажем.

— Они уверены, что вам нечего будет показать, потому что ты управляешь шоу, а ты в неведении.

Я вздыхаю, и хватка на моих легких слегка ослабевает.

— Я ценю, что ты не отстраняешь меня.

— Тебе следует успокоиться, — подчеркивает он. — Но я никогда не соглашался держать тебя в неведении, — это, вероятно, означало также избегать мою мать, как чуму.

— Я знаю, что это все усложняет для тебя.

Адам знает меня слишком хорошо.

Он был тем, кто видел меня и прикрывал спину в самый низкий момент моей жизни. Или в том, что я считал самым низким, пока четыре месяца назад все не произошло. Каким-то образом мои мысли возвращаются к той большеглазой медно-рыжей женщине, которая вышла из дома в слезах. Есть ли у нее в жизни такой Адам? Без семьи, с болезненным разрывом и друзьями-отбросами, есть ли кто-то, к кому она может обратиться? Если бы был, разве она не остановилась бы у них, вместо того чтобы планировать жить в развалюхе?

Я не обязательно жесток. Я ставлю людей на место, когда им нужно напоминание. Но она не заслужила, чтобы с ней так говорили.

— Что случилось? Ты более молчалив, чем обычно.

Я никогда не услышу конца, если расскажу ему, что меня беспокоит. Я могу притвориться, что поднимаю шум из ничего, и что ее проблемы меня не касаются. Сказать себе, что она незнакомка и я уже практически делаю ей одолжение. Но…

— Я, возможно, задел чьи-то чувства.

На том конце повисает оглушительная тишина. Мне стоило бы закончить разговор и сделать вид, что я ничего не говорил.

— Дай мне понять. У тебя есть чувства из-за чьих-то чувств? — спрашивает Адам самым худшим голосом пародирующего психотерапевта. — Во-первых, как ты себя чувствуешь? Во-вторых, как звали ту белку, которая прыгала в бассейн кампуса?

— Будь серьезен.

— Я совершенно серьезен. Я должен проверить, настоящий ли ты Картер.

Это была колоссальная ошибка.

— Неизменно остроумно.

— Выкладывай, что ты сделал? — его тон бодрый. Ублюдок слишком наслаждается этим. — Это хуже, чем когда ты отдал свой надкусанный сэндвич профессору Альфсону, потому что подумал, что он бездомный?

Я рассказываю ему короткую версию, и это еще больше портит мне настроение. Разговоры об одиночестве и ее мечтах о семье теперь обретают новый смысл.

— Ты извинился, как большой мальчик?

— Я попытался, но это больше, чем случайно наступить ей на ногу. Я сделал плохую ситуацию еще хуже. Она, наверное, думает, что я придурок.

— И тебя это волнует… — Адам делает паузу для драматического эффекта. — Почему?

Это хороший вопрос. Я не даю себе времени анализировать этот затяжной горький привкус после нашего последнего разговора. Я рано научился держать определенную дистанцию в бизнесе и в отношениях. Слова отца все еще звучат в моих ушах.

— Тебе не нужны друзья, тебе нужны союзники. Власть, деньги или шантаж склонят любого на твою сторону.

И все же в уязвимости Элизы есть что-то, что тянет мою грудь с неприятным ощущением. Так или иначе, у меня всегда были мать и Джеки на моей стороне. Не могу представить, каково быть совсем одной.

— И еще кое-что, — говорю я Адаму перед тем, как повесить трубку. — Сделай что-нибудь с Пирсоном. Его последняя статья балансирует на грани макабра. Он в одном дедлайне от того, чтобы написать, что меня держат в крио-склепе в секретных подземных тоннелях «Rawlings Enterprise».

Я хожу по хижине, ожидая ее на маленьком пирсе над озером, но она не появляется до поздней ночи, когда я лежу в постели, обводя взглядом тени деревьев на стенах. После того, как она сегодня избегала меня, возможно, будет безопаснее поговорить с ней завтра.

В пятницу утром звук кастрюль на плите наполняет хижину, и я могу лишь надеяться, что она не сыплет крысиный яд в мою еду. Я не ожидал, что она будет готовить сегодня после того, как ушла. Честно говоря, мне было бы все равно, если бы она не выполняла свою часть сделки. Я бы не пожелал ночи в этой лачуге даже своему злейшему врагу. Ну, большинству из них.

Кого я обманываю? Я не мог вынести мысли о том, чтобы оставить Элизу в этой опасной развалюхе.

— Тебе не обязательно готовить завтрак каждое утро.

Элиза оглядывается на меня через плечо, и впервые за неделю я не могу игнорировать ее присутствие. Эти янтарные глаза разбирают меня по косточкам, и это тревожит.

— Такова сделка, — говорит она небрежно, но ее движения жесткие и отрывистые.

— Я знаю, — мне неловко, я борюсь с желанием ковырять свою неудобную кожу. — Я не подам на тебя в суд, если ты этого не сделаешь, — это плохая шутка даже для меня.

Она медленно качает головой. Легкая морщинка появляется между ее бровей, пока она глубоко вдыхает.

— Если это из-за того, что я рассказала тебе вчера, — выдыхает она разочарованно. — Это было давно, мне не нужна ничья жалость, — Элиза смотрит прямо на меня, и, в отличие от других раз с тех пор, как мы здесь, ее взгляд не дрожит. В ее глазах загорается решительный блеск, предупреждающий меня быть осторожным.

Глупый комментарий о благотворительном случае витает между нами, как ядовитые щупальца медузы. Никто из нас не решается к нему приблизиться. Это утро начинается не так, как я надеялся.

— Нет. Я…

— Ешь завтрак, пока не остыл, — она перебивает меня и убирает крышку с подноса.

Я смотрю на гораздо более скромную порцию и теряю дар речи. Я никогда не раскрываю слишком много. Потребовались годы, чтобы неутомимая Джеки выяснила подробности того, что случилось после Гарварда. Никогда не было никого, кто бы так быстро улавливал обо мне что-то. Без какого-либо контекста. В то время как я был худшей версией себя, а она переживала разбитое сердце, и ее жизнь перевернулась с ног на голову.

Элиза прочитала меня, а я даже не заметил. Это больше, чем наша сделка. Она сделала это для меня.

Миска с йогуртом и свежими ягодами имеет такой же цветочный узор, как и тарелка с яичными белками и овощами на цельнозерновом хлебе.

И снова чай. Я держу простую кружку, собираясь с мыслями, и по привычке делаю глоток. Жидкость не похожа на воду из-под борца. Теплый, вкусный напиток разливается внутри, и напряжение, которое последние несколько недель тянуло мои мышцы, спадает с плеч.

Но именно легкая усмешка в уголке ее губ заставит меня выпить бочку ее чая, если это вернет нас к нашим обычным утрам.

— Этот чай не покупной, — говорю я, указывая на банку на стойке.

Она переминается с ноги на ногу, неуверенная и сбитая с толку тем, что я сказал что-то не оскорбительное. Я лучше соглашусь на лечение корневых каналов без анестезии, чем на такую реакцию. Мы не друзья, ей не обязательно меня любить, но нет смысла быть придурком.

— Это из сада моей подруги. Она жила по соседству с моей последней семьей, и я помогала ей ухаживать за травами, — она улыбается, наверное, представляя то место. — Она научила меня их сушить и делать чайные смеси. Я дарю друзьям индивидуальный набор на каждое Рождество… — она делает паузу, и по ее лицу пробегает волна грусти. — В этом году будет на четыре мешочка меньше забот, — ее голос тихий, она говорит в основном с собой.

Она качает головой, прогоняя навязчивые мысли, и вдыхает тонкий пар из своей чашки, длинные ресницы опускаются. Сегодня она заплела косу на один бок, открывая мне прекрасный вид на ее нежную шею, сокращающуюся при каждом глотке.

— Это моя любимая. Лимонник, имбирь, ромашка… — она оживленно перечисляет ингредиенты, пока не вспоминает, с кем говорит, и ее голос затихает в тишине.

Я готовлюсь к настоящим извинениям. Это не дается мне легко. Мой отец всегда говорил, что только слабые мужчины извиняются, а Роулингсы никогда не ошибаются. Я так давно не практиковался, что врываюсь в это без предупреждения.

— Я знаю, что это не оправдание, — выдыхаю я. — Я переживаю трудные времена, и это превратило меня в человека, который говорит всякую ерунду.

Фырканье Элизы слегка ослабляет узел тревоги, и я продолжаю.

— Я не имел права говорить тебе те вещи. Совершенно неуместно, — я стучу по деревянной поверхности, недовольный, потому что этого недостаточно. — Ты, наверное, думаешь, что я богатый нью-йоркский парень, который не представляет, как работает настоящая жизнь.

Я встречаюсь с ней взглядом, потому что хочу, чтобы Элиза знала, что я серьезно. Подшучивания — это забавно, но удар ниже пояса насчет бардака в ее жизни… Моя мать была бы возмущена.

Этот очаровательный румянец поднимается по ее шее и заливает щеки. Она закатывает губы, и нерешительность в ее поведении абсолютно оправдана. Тем не менее, это раздражает. Она обнимает свое стройное тело, пытаясь утешить себя. Этот жест говорит о чем-то таком одиноком. Неприятное тянущее чувство в груди не отпускает.

Я обхожу островок к ее стороне, где она сидит на барном стуле, и ей приходится поднять на меня взгляд. Это не показательные извинения. Мне неприятно видеть ее расстроенной по какой-то причине, и я не могу объяснить почему, но мне нужно, чтобы она знала. Я не издеваюсь над ее ситуацией.

Я не осознавал, как близко подошел, пока ее дыхание не сбилось, задев мою шею. Это всколыхнуло что-то внутри, но я должен оставаться на курсе.

— Я понимаю, но я так привык к тому, как люди в моем мире решают свои проблемы. Я не остановился, чтобы подумать, что у тебя нет с ними ничего общего.

— Ну, очевидно, — румянец, распространяющийся с ее щек на уши, на этот раз тревожит меня. Я не хотел указывать на то, что она небогата.

Я давно не практиковался в извинениях, но это дается так легко. Я кладу свою руку поверх ее в жесте ободрения, удивляя нас обоих. Ее теплые глаза расширяются — два омута расплавленной бронзы. Она так близко, что я чувствую запах лаванды из геля для душа, которым я никогда не признаюсь, что пользовался пару раз, и на вкус ее дыхания — сладкий чай.

— Я не про деньги, хорошо? — добавляю я поспешно. — Ты хороший человек, чего я не могу сказать о большинстве своих знакомых.

Я хочу, чтобы она сказала мне, что понимает, чтобы мы могли вернуться к тому, чтобы быть самыми маловероятными соседями, и она могла донимать меня вопросами, пока я ее завожу.

Прежде чем Элиза успевает ответить, звук хруста гравия на подъездной дорожке под колесами машины заставляет ее спину выпрямиться, а на лице расцветает ужас.