Я позволяла матери болтать всю дорогу до дома. Она трепалась своим ленивым, тягучим голосом, без умолку болтая о городских сплетнях, о своём новом хахале Эрле и о хэллоуинской ярмарке. Она говорила о людях так, будто думала, что я знаю, кто они такие. Я давала ей болтать под дребезжание мотора её пикапа, пока сама пыталась прочесать свой повреждённый мозг в поисках хоть какой-то зацепки о своей прошлой жизни.

— Твои старые друзья удивятся, когда тебя увидят, Рокс. Ты не показывалась дома с тех пор, как вляпалась во все те неприятности. — Она прикурила длинную тонкую сигарету, затянулась и выдохнула дым в окно.

Я старалась не выдать рвотный позыв.

— В какие ещё неприятности?

Она хихикнула.

— Наверное, оно и к лучшему, что ты не помнишь, как пырнула Хэнка. А вот его папаша точно помнит. Хорошо ещё, что он больше не шериф.

В животе всё сжалось.

— О боже. Я что...убила Хэнка?

Она закашлялась, выпуская облако дыма.

— Да нет. Какие-то отморозки вломились в трейлер, пока я была на ночной смене в казино. Обобрали нас до нитки и отрезали ему все пальцы. Послушай, полиция тебя всё равно проверяла, это так, на всякий случай.

Что за херня? Тошнота подступила к горлу. Я сильно зажмурилась.

— И?

— Твоё удостоверение засветилось в каком-то ночном клубе под названием «Push» в Лавендер Хайтс. Видать, ты заливала в себя шоты как раз в то время, когда мой бедный Хэнк отправлялся к создателю. Упокой Господь его душу. — Она затушила сигарету в пепельнице, зажатой между сиденьями. Одна из тех стеклянных побрякушек, на дне которых под горой пепла и бычков, скорее всего, выгравировано название казино, где она работает.

Я выдохнула с облегчением.

— Мне жаль, что ты его потеряла.

Мать взорвалась хохотом.

— Блядь, ты и впрямь сильно головой приложилась. Или этот пафосный городишко, где ты жила, окончательно вытравил из тебя всё человеческое. В той Рокси Луне, которую я растила, не было ни одной вежливой косточки.

Я — чужая сама для себя.

Но она говорит обо мне так, будто я умерла. Словно не сижу прямо здесь, рядом с ней на этих треснувших виниловых сиденьях, давясь каждым её словом. Чувствую, как начинаю задыхаться.

— Ну, люди меняются, наверное.

Она недоуменно косится на меня и качает головой.

— Это уж точно.

Знак Кримсон Вэлли на обочине сообщает, что население здесь составляет ничтожные 227 человек. Слово «Вэлли» перечёркнуто жирной красной линией из баллончика, а сверху коряво приписано: «Ад».

Твою. Ж. Мать.

Я опускаю стекло и высовываю голову наружу, вдыхая тёплый осенний ветерок. Может, всё будет не так уж плохо.

Когда мы въезжаем в город и я осматриваюсь, то понимаю, что всё гораздо хуже. Улицы завалены мусором, а вдоль дорог ржавые фонарные столбы и гниющие деревья. Большинство витрин заколочено и заброшено. Не представляю, как можно было здесь вырасти.

Мы проезжаем мимо тыквенной грядки перед ветхим белым домом, который вот-вот рухнет. Указатель со стрелкой в противоположную от нас сторону гласит: «Лабиринт ужасов в кукурузе». Почему-то кажется, что это моё любимое время года. Где-то в сознании шевелится что-то знакомое. Что-то, напоминающее о старых книгах, запахе тыквенных специй и о том, как уютно кутаться в толстые свитера прохладными октябрьскими ночами.

Эти вещи я чувствую каждой клеткой тела. Эмоции, которым не нахожу объяснения. Интересно, помнит ли тело всё это, когда разум подводит?

Как и Панка.

Я вздрагиваю, вспоминая его сообщения, но не решаюсь снова достать телефон. Только не при маме. Почему я жила с человеком, который говорит такие ужасные вещи? И почему у меня в животе порхают бабочки каждый раз, когда думаю о нем?

Я не помню его лица, но раньше, когда задремала в машине, то кажется, что он мне приснился. На голову был накинут капюшон, а лицо скрывала светящаяся маска. Его рука сжимала моё горло, всё тело отозвалось неистовой, пульсирующей жаждой. Я умоляла его меня коснуться. Но он просто продолжал выжимать воздух из моих лёгких. Затем я проснулась, кашляя в облаке маминого сигаретного дыма.

В телефоне нет его фотографий. Нет никаких других сообщений, кроме тех, что он прислал вчера вечером. У меня чешутся руки ответить ему, но, если мама узнает, то она его посадит. Может, это и к лучшему, но ей я тоже не доверяю.

Да я даже себе не доверяю.

Моё внимание привлекает дом возвышающегося в дали на холме. На ржавых железных воротах висит табличка «Посторонним вход воспрещён». Все моё тело содрогается от отвращения.

— Я когда-нибудь там была?

Мать морщит нос.

— Надеюсь, что нет. Это тот самый дом с привидениями... то есть дом, где устроили кровавую бойню. Но зная, какой ты была раньше... я бы не удивилась. Твоё любопытство тебя и погубило.

Ледяная дрожь пронзает позвоночник. Дом, где устроили кровавую бойню?

— И кто там живёт?

Она выхватывает из пепельницы наполовину выкуренный бычок и снова его прикуривает.

— Никто, у кого есть хоть капля мозгов. Это место пустует годами.

скрещиваю руки, до боли сдавливая плечи.

— А что там случилось?

На лобовое стекло падает лёгкая изморось. Дворники такие старые, что они просто размазывают грязь по стеклу, так что мы почти ничего не видим.

— Страшные вещи, Рокс. Парней, которых там нашли, пришлось опознавать по зубам, потому что у них отсутствовали пальцы. Жаль, так и не выяснили, кто это сделал.

Дыхание перехватывает. Я нервно сканирую улицы, сердце колотится, как будто убийца сейчас внезапно выскочит и бросится на нас.

— Это ужасно.

Она снова хихикает.

— Ты и правда изменилась. Раньше ты обожала всякое такое дерьмо.

Чем больше я с ней разговариваю, тем меньше в чём-либо уверена. Но если я действительно такая, какой она меня описывает, то уже не кажется невероятным, что я жила с мужчиной, который шлёт мне завуалированные угрозы. Может, такое дерьмо я тоже обожала.

Когда мы проезжаем мимо старого трейлерного парка, мама крестится и целует пальцы, прежде чем прижать их к стеклу со своей стороны.

— Покойся с миром, детка.

Я снова вздрагиваю. Кажется, над этим местом тоже висит тёмная туча. Хочется убраться отсюда как можно дальше.

— Долго ещё? Она награждает меня колючим взглядом.

— А что? Тебя ждут в каком-то особенном месте?

Я вжимаюсь в сиденье.

— Нет, мам. Просто мне нужно прилечь. Извини.

Её лицо смягчается, и она качает головой.

— Почти приехали. Твоя комната готова. Как поспишь, я сварганю тебе чего-нибудь поесть.

— Спасибо, — киваю я.

Мне нужно во что бы то ни стало добыть документы о выписке. Неважно, вернутся ко мне воспоминания или нет, я должна найти способ свалить из этого города и оказаться как можно дальше от этой женщины.

Моя спальня выглядит так, будто её перенесли прямиком из какого-то жуткого кукольного домика. Я сижу на краю кровати, на пыльном розовом одеяле, и плачу, закрыв лицо руками.

Звуковой сигнал телефона вырывает меня из этого состояния. Пальцы дрожат, когда я открываю сообщения.

Я выдыхаю: слава богу, это не Панк. Пишу ответ, разрываясь от желания выговориться, но не зная, кому вообще можно верить. Она твердит, что мы лучшие подруги, но пока что каждый, кто заявляет о близости со мной, вызывает лишь одно желание бежать без оглядки.

Джунипер отвечает с молниеносной скоростью:

Приходится напоминать себе, что даже если ничего не помню, я всё ещё её лучшая подруга. Делаю снимок трех фарфоровых кукол, усаженных на подушки, и скидываю ей.

Она присылает в ответ три испуганных эмодзи:

Я прыскаю со смеху. Это так приятно.

Отвечаю я и ставлю ряд эмодзи-ножей.

Она присылает три смеющихся смайлика, но стук в дверь меня отвлекает.

Bestie (бести) — это сокращение от английского best friend (лучший друг / лучшая подруга).

Я прячу телефон в карман, прежде чем открыть дверь. Мама стоит на пороге с бумажной тарелкой, полной чипсов и сэндвичей.

— Подумала, что ты проголодалась. Уж извини, что у меня нет всей этой органической херни, к которой ты привыкла. — В её тоне столько сарказма, что можно заработать травму шеи.

Я забираю у неё тарелку.

— Всё отлично. Спасибо.

Она вскидывает бровь.

— Знаешь, я уже даже начинаю скучать по твоему поганому языку. Меня уже трясёт от твоих манер.

Опускаю голову, закусывая губу, чтобы не разрыдаться. Я, блядь, не знаю, чего она от меня хочет. У меня, сука, мозг повреждён.

— Извини, — шепчу я.

Она вздыхает.

— Да я просто стебусь над тобой. Расслабься. Ты через многое прошла, Рокс.

Наверное, через гораздо большее, чем мне рассказывают.

— Всё нормально. Я понимаю, что тебе тоже сейчас нелегко. — Не знаю, как ещё заставить эту женщину свалить.

Она кивает, поджав губы.

— Черри недавно заходила. Я сказала, что ты спишь. Но позже обязательно ей набери. Тебе не помешало бы выбраться из дома. Если ты в состоянии, конечно.

— Черри? — Меня уже тошнит от того, как она швыряется именами, будто я обязана понимать, о ком речь.

Мать смеётся.

— Точно. Вечно забываю. Ой, неудачное слово выбрала. Она была твоей лучшей подругой в старшей школе. Вы, две ненормальные, были не разлей вода.

Мило. Просто зашибись как мило.

— А, хорошо. Да, я напишу ей. — Надеюсь, её номер остался в моём телефоне.

Мать задерживается в дверях, пялясь на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Эти три минуты кажутся самыми длинными в моей жизни, прежде чем она наконец уходит. Я закрываю дверь и падаю на кровать.

И едва не давлюсь первым же куском сэндвича.

— Что за хрень? — Я разлепляю куски хлеба и обнаруживаю внутри огромный шлепок майонеза, зажатый между двумя ломтями толстой жирной ветчины и куском чеддера, который настолько засох, что им можно кого-нибудь прибить.

Блядь. Я что, веганка? Судя по словам Джунипер, я годами не общалась с матерью, так что неудивительно, если она об этом не знает. Впрочем, ей наверняка плевать.

Листаю фотографии в телефоне, всё ещё закипая от злости: все следы Панка стёрты и наконец нахожу снимок, где мы с Джунипер в ресторане. На тарелке передо мной гора начос с курицей. Ладно, не веганка, просто мама не умеет готовить сэндвичи от слова совсем.

В верхней части экрана всплывает уведомление о новом сообщении. Внутренности будто выкручивают и завязывают узлом. Это от него...

Дыхание перехватывает. Ох, чёрт. Несмотря на то, что он абсолютно поехавший, я непроизвольно сжимаю бёдра. Блядь. Я ведь даже не знаю, как он выглядит. Но моё тело, кажется, помнит каждый грёбаный триггер.

Снова появляются пузырьки набора текста, и я жду затаив дыхание. Если я отвечу, то это лишь подкинет дров в его костёр.

Я заставляю себя проглотить ещё один кусок этого отвратительного сэндвича, и он едва не застревает у меня в горле.

— Что?! — вскрикиваю я, закашлявшись. Кто вообще так говорит? И почему, во имя всего святого, меня это, мать его, заводит?

Я так долго пялилась на себя в зеркало, что голова пошла кругом. Синяки на лице и руках почти сошли, но шрамы после операции останутся со мной навсегда. Постоянное напоминание о том, что я чуть не умерла.

Медленно провожу пальцем по швам. Им пришлось выбрить мне висок, прежде чем оперировать. Одна из пожилых медсестёр была так мила, что сказала, будто я выгляжу круто, прямо в духе рок-н-ролла восьмидесятых. Может, так и оставлю.

Единственный плюс потери памяти в том, что можно начать всё с чистого листа.

Я — это чистый лист. Ну, по большей части.

В своих снах я вижу обрывки. Вспышки из другой жизни. Но это похоже на то, будто подглядываешь в чью-то голову. Я тяжело вздыхаю и наношу ещё один слой блеска для губ.

Списавшись с этой Черри, я согласилась пойти с ней на хэллоуинскую ярмарку сегодня вечером. Я торчу взаперти в этом доме уже больше недели, и у меня начинает ехать крыша. Не говоря уже о том, что новый хахаль Глории, Эрл, наводит на меня ужас. Его взгляд задерживается на мне слишком долго каждый раз, когда я захожу в комнату.

Она вообще не теряла времени после смерти Хэнка. Три недели прошло, его тело едва успело остыть в земле, как она присосалась к новому мужику.

Эрл здесь не живёт, но кажется, будто наоборот. Стоит ему закончить смену на мельнице, как он уже врастает в наш диван перед телеком с ледяным пивом и какой-нибудь мерзкой бурдой, которую состряпала мамаша. Вчера это были макароны с сыром из коробки. Если уж на то пошло, я рада выбраться отсюда хотя бы ради того, чтобы найти нормальную еду.

Всего после трёх сообщений я узнала, что Черри и впрямь была моей лучшей подругой в школе. Её полное имя — Черинн Брэдли, её мать умерла, когда она была ещё младенцем, а её папочка — пастор в единственной церкви Кримсон Вэлли. Да уж, полный набор травм.

Я понимаю, что она приехала, по рёву двойного выхлопа, сотрясающему нашу подъездную дорожку. Бросаюсь к окну спальни и выглядываю вниз, чувствуя, как внутренности стягивает тугим узлом. Не люблю незнакомцев. А сейчас для меня все незнакомцы. Подавляя подступающие слезы, задаюсь вопросом: появится ли когда-нибудь в этой жизни человек, рядом с которым можно будет почувствовать себя как дома?

Черри выпрыгивает из своего чёрного «Mustang», выглядя так, будто её отфотошопили. Иссиня-чёрные волосы каскадом спадают на спину, подчёркивая, какая она сногсшибательная. Надеюсь, что при ближайшем рассмотрении в ней найдётся хоть что-то знакомое.

Я наблюдаю, как мама обнимает её и они обе смеются, как старые подруги. Она прикуривает маме сигарету, а затем зажигает одну для себя.

У меня всё внутри обрывается. Чувствую себя грёбаным фриком. О чём мы, чёрт возьми, будем болтать всю ночь?

Они обе замечают меня в окне, и я отшатываюсь. Ну вот, теперь я точно выгляжу как ненормальная. Или как привидение, преследующее этот дом. Грёбаный ад. Она машет рукой, жестом подзывая меня спуститься.

Я хватаю сумочку и пулей спускаюсь вниз по лестнице, проносясь мимо Эрла, пока он не успел меня облапать глазами. Я напялила первый попавшийся наряд из тех, что собрала мне Джунипер: худи на молнии, мини-юбку и кроссовки на танкетке. Вещи милые, удобные и пахнут персиками.

Стоит мне подойти к ним, как мама уходит в дом, а Черри бросается ко мне крепко стискивая в объятиях.

— Рокс! Боже мой! Мы сто лет не виделись. Как ты, блядь? Ну, в смысле, если не считать того, что ты проломила себе череп и потеряла память.

Господи. В этом городе хоть у кого-нибудь есть понятие о приличиях? Все просто говорят первое, что приходит в голову. Никаких фильтров.

Я замираю от физического контакта, но заставляю себя обнять её в ответ.

— Эм, привет. Да, спасибо, что спасла меня от скуки. В этом доме я уже просто схожу с ума. — Я натягиваю рукава куртки, чтобы скрыть шрамы. Терпеть не могу, когда на меня смотрят как под микроскопом.

Она смеётся, её карие глаза блестят сквозь самые идеальные чёрные стрелки, что я когда-либо видела.

— Ну, мне не впервой вытаскивать тебя из передряг.

Уверена, она имеет в виду наши подростковые тусовки, но я ведь реально сидела в тюрьме, так что она могла намекать и на это. Ненавидеть своё прошлое — это одно, но не знать его совсем другое. Нельзя доверять истории, которую тебе скармливают по кусочкам.

— Значит, хэллоуинская ярмарка? Это типа важное событие здесь? — спрашиваю я, забираясь на кожаное пассажирское сиденье.

Она резко газует, и машина срывается с места, словно живое продолжение её тела.

— О, сама увидишь. Блядь, я даже немного завидую, что ты можешь пережить всё это снова как в первый раз.

Я выдавливаю смешок. На самом деле мне хочется обхватить её горло руками и сжать. Сомневаюсь, что она бы завидовала десятисантиметровому шраму, который тянется по внутренней стороне моего бедра.

— Точно. Хоть в чем-то повезло. Или типа того.

Она гонит слишком быстро по просёлочной дороге, оставляя за нами шлейф выхлопных газов. Музыка у неё полный отстой, но я благодарна за то, как громко она её врубила: так мне не нужно поддерживать светскую беседу.

Мы следуем по стрелкам мимо знаков с тыквенными грядками, пока не оказываемся посреди кукурузного поля. У меня от шока отвисает челюсть.

— Здесь что, весь город собрался?

Черри хихикает и кивает в сторону огромной толпы перед вывеской «Лабиринт ужасов в кукурузе».

— В этом городе больше нечем заняться, по крайней мере, легально. Готова?

Проглатываю ком в горле.

— Я.…на самом деле не уверена.

Она расплывается в широкой улыбке, доставая из кармана фляжку. Затем делает долгий глоток и протягивает её мне. Что ж, похоже, придётся идти.

— Да пошло оно всё, — выдыхаю я. Делаю глоток и чуть не давлюсь горькой жидкостью.

Она снова хохочет:

— Нравится?

Я морщу нос:

— Что это за дрянь?

Она прячет фляжку обратно в кожанку.

— Джин-тоник, только без тоника. Совсем как в старые добрые времена, Рокс.

Блядь. У меня очень нехорошее предчувствие на этот счёт.