— Так ты реально ни хера не помнишь? — спрашивает женщина. Она невысокая и коренастая, с запущенной сединой на каштановой голове. Её кожа будто старый пергамент, грубая и безжизненная. Говорят, эта женщина меня родила, но смотрит она на меня как на грёбаную кобру, которая вот-вот вонзит в неё свои зубы.

Я морщусь от резкой боли в плече, пытаясь поудобнее усесться на своём бугристом больничном матрасе.

— Вы... ну, кажетесь знакомой, — лгу я. — Но воспоминаний нет. В голове просто... пустота.

Врач что-то пишет в своём планшете.

— У неё сохранены все когнитивные функции, она помнит основы физики. Знает, что в году двенадцать месяцев, а земля круглая. Но она не помнит именно личные связи. Это называется ретроградная амнезия. Довольно частое явление при травмах мозга.

— То есть мозги у неё больше не варят? Как она, блядь, работать будет или водить?

Врач ошеломлённо смотрит на мою мать.

— Вы уверены, что способны обеспечить Рокси восстановление? Ей нужен постоянный присмотр, возможно, придётся переоборудовать дом под её нужды. Это требует заботы и терпения.

Та фыркает и закатывает глаза.

— Ой, да всё с ней будет путём. Рокси всегда была твёрдой как кремень. Она девочка приспособленная.

Странно слушать, как они меня обсуждают, пока я здесь, в этой же палате. Моё собственное имя звучит как чужое. В этой женщине есть какая-то грубость, которая кажется мне пугающе знакомой. Не знаю, как это описать, просто инстинкт. Она мне не нравится. Подозреваю, что никогда не нравилась.

— Когда я смогу уйти отсюда? — спрашиваю я.

— Мы выпишем вас сегодня, но чуть позже, — отвечает врач с натянутой улыбкой, которая больше похожа на жалость, чем на доброту.

Я вздыхаю с облегчением. Ведь торчу здесь уже несколько недель. Эти зелёные стены и жёлтый свет вызывают у меня тошноту. Оглядываю комнату, и меня не покидает чувство, что чего-то или кого-то катастрофически не хватает. Смутно припоминаю какой-то голос, говоривший с врачом, пока я была без сознания.

— Здесь раньше был какой-то парень... Кто он мне?

Мать удивлённо приподнимает бровь, глядя на врача. Словно предупреждение.

— Да так, один мудак, с которым ты жила во грехе. Это он с тобой такое сотворил, Рокс. Пустил твою жизнь под откос.

— Значит, он мой парень? Мне нужно сначала поговорить с ним. — Я в полном замешательстве: почему его здесь нет? Были ли мы счастливы? Любили ли друг друга? Почему я, блядь, ничего о нём не помню?

Врач хмурится:

— Мисс Лу́на, он слишком нестабилен, чтобы находиться рядом с вами. У Панка Уайлдера за плечами история насилия и зависимости. Ваша мать сочла, что ему лучше держаться подальше.

То, как его имя прозвучало из её уст, вызывает у меня необъяснимое отторжение. По рукам пробегает ледяная дрожь.

— Я чувствую себя такой... пустой, — бормочу.

— Жрать, небось, хочешь. Девчонка не протянет на одной капусте и прочей херне, которую вы, столичные фифы, тут едите, — хихикает мать.

На этот раз глаза закатывает врач, крепче сжимая планшет.

— Чувство пустоты, которое вы испытываете, скорее всего связано с потерей личности. Со временем, при должном отдыхе и терапии, память может вернуться. Но гарантий нет. Мне жаль.

Значит, вот как. Я пустая, сломленная девчонка без прошлого.

— Мне нужно его увидеть. Если у нас была общая жизнь, то я не могу просто взять и уехать из города, не поговорив с ним.

— Это невозможно, — врач бросает косой взгляд на мою мать.

Глория Лу́на пожимает ссутуленными плечами:

— Я оформила судебный запрет. Теперь этот ушлёпок не имеет права приближаться к тебе ближе, чем на тридцать метров.

У меня внезапно вспыхивает желание врезать этой женщине.

— Какого хера? Он что, намеренно причинил мне боль? Полиция сказала, что это был несчастный случай!

Мать нервно дёргает молнию на сумке, и я замечаю жёлтые никотиновые пятна на её пальцах.

— Нет, следствие ещё идёт. Бережёного бог бережёт, Рокс. Был бы жив твой отчим, он сказал бы то же самое. Не хватало ещё, чтобы ты сдохла вслед за ним. Но слава богу, у него жизнь была застрахована. Я присмотрела нам миленький домик в долине. Никаких больше трейлерных парков.

Желудок скручивает тугим узлом. Во всём этом чувствуется какая-то неправильность.

— Я взрослая женщина. Вы... сказали, что мне двадцать пять, верно? Тогда, как вы могли подать на запрет от моего имени?

— Потому что ты была в коме, а я твоя грёбаная мать. Эта милая дама-врач передала тебя под мою опеку. Поэтому я могу делать всё что угодно, чтобы ты была в безопасности. И пока память не вернётся, ты будешь жить под моей крышей и соблюдать мои правила. У меня в сумке лежат судебные бумаги, если не веришь.

Блядь. Это какой-то, грёбаный кошмар.

Я отключаюсь от их дальнейшего разговора и притворяюсь, что засыпаю, пока они наконец не уходят. Как только дверь за ними закрывается, слёзы ручьём текут по моим щекам. Эмоции накрывают с головой. Мало того что я ни хера не помню о собственной жизни, так теперь я фактически стану пленницей в доме чужой женщины.

Тот факт, что она меня родила, ничего не меняет. Я кожей чувствую, что она меня не особо-то и любит. Знакомая возвращается, заставляя сжаться и обхватить себя руками. А что, если Панк Уайлдер и правда любит меня? Дыхание перехватывает, когда рядом что-то вибрирует.

Твою ж мать, у меня есть телефон. Они его не забрали. Может, хоть здесь я найду ответы. Нажимаю на экран и там куча новых сообщений от неизвестного номера. И это, блядь, единственные сообщения во всём грёбаном телефоне. Значит, остальные удалили, пока я была в отключке. Наверняка дело рук «любимой мамочки».

Я ахаю и прикрываю рот рукой, когда начинаю читать. Блядь.

Руки трясутся, пока я листаю вниз. Он что, псих? Ему никто не сказал, что у меня амнезия?

Желчь подступает к горлу. Каждое сообщение безумнее предыдущего.

По спине катится холодный пот. Кардиомонитор срывается на частичный писк, послушно отсчитывая мой бешеный пульс. Ответить страшно, но ещё страшнее представить, что будет, если я промолчу. Он придёт за мной?

Внутри всё обрывается. Я давлюсь собственной слюной, протолкнуть воздух в лёгкие сквозь панику. Блядь. Может, мама и права. Если он настолько опасен, как она говорит, то уехать из города сейчас лучшее решение. По крайней мере, пока ко мне не вернётся память.

Но когда я провожу большим пальцем по экрану, то где-то глубоко внутри вспыхивает странный импульс.

— Панк, — тихо шепчу. Его имя слетает с языка так естественно, будто я произносила его тысячи раз. Но его слова полны угроз. Он нестабилен. Я ни за что не подпущу его к себе.

Когда я снова просыпаюсь, то надо мной склоняется высокая стройная блондинка. Несколько раз моргаю, прогоняя остатки сна.

— Эм... Привет.

— Ох, Рокси, — вскрикивает она. — Это правда? Ты реально ничего не помнишь?

У этой девушки огромные голубые глаза и пухлые, блестящие губы, да она просто красавица.

Я приподнимаюсь, принимая сидячее положение, и делаю большой глоток воды из стакана на подносе у кровати.

— Извини. Я понятия не имею, кто ты.

Её лицо меняется.

— Я Джунипер. Твоя лучшая подруга, сучка. Как, блядь, такое вообще могло случиться?

Голова раскалывается, и её пронзительный голос совсем не помогает.

— Меня выбросило с мотоцикла на асфальт. Говорят, мне повезло, что я выжила. Но что-то я сейчас не чувствую себя везучей.

Джунипер шокировано прикрывает рот рукой.

— Ох, блядь. А где Панк? Он был за рулём? С ним всё в порядке?

То, как легко она произносит его имя, задевает меня за живое.

— Ты про того психа, который меня чуть не угробил? Моя мама его вышвырнула. Ему запрещено приближаться ко мне ближе, чем на тридцать метров. Но он продолжает обрывать мне телефон своими странными сообщениями.

Она бессильно опускается в кресло рядом.

— Твоя мать здесь? Рокси... ты же её терпеть не можешь. Она позволила... блядь. Я.… мне лучше дать тебе отдохнуть.

Страх тонкой нитью вплетается в душу.

— Что ты хотела сказать? О каком её поступке речь?

Джунипер складывает руки на коленях и отводит взгляд.

— Забудь. Просто... её не оказалось рядом в тот момент, когда ты нуждалась в ней больше всего.

Я устало вздыхаю.

— Ну, может, она хочет загладить вину. Я поживу у неё какое-то время. По крайней мере, пока мне не станет лучше.

Из горла девушки вырывается сдавленный всхлип.

— Нет! Тебе нельзя возвращаться в Кримсон Вэлли. Ты бы сама этого никогда не захотела. Поверь мне. Я твоя лучшая подруга. Пожалуйста, не уезжай с ней. Просто поговори с Панком.

Я сжимаю кулаки. Внутри закипает ярость, которой я не могу найти объяснения. Гнев, который тлеет где-то под чистым листом моего сознания.

— Всё уже решено. К тому же, у неё есть постановление суда. У меня нет выбора. Мы уезжаем сегодня вечером.

Она шмыгает носом и неохотно кивает.

— У нас было столько планов на эту зиму. Хэллоуин, Рождество… Послушай, у Панка есть деньги, Рокси. Реально до хрена денег. Может, он наймёт тебе адвоката, чтобы вытащить тебя из этого дерьма. Пожалуйста. Он так сильно тебя любит. Мы все тебя любим.

Странное чувство, когда незнакомый человек смотрит на тебя с нелепой надеждой. У неё столько воспоминаний и чувств ко мне, а мне просто плевать.

— Значит, он всё-таки не поехавший? Скажи мне. Какими были наши отношения?

Её губа дёргается.

— Ну… слушай, он реально одержим тобой. Иногда мне казалось, что это уже чересчур. Но ты была от него без ума точно так же, как он от тебя.

Желудок завязывается тугим узлом. Великолепно. Наша любовь была токсичной. Всепоглощающей. Я не могу вспомнить его лицо, но мне становится больно дышать каждый раз, когда звучит его имя.

Я качаю головой.

— Извини, но сейчас он для меня чужой. А его сообщения — это просто запредельный пиздец… Именно поэтому мне нужно, чтобы ты сделала мне одолжение.

Она подаётся вперёд и хватает меня за запястье.

— Всё что угодно.

Я тяжело сглатываю, когда очередная резкая боль пронзает основание шеи.

— Ты можешь привезти кое-какие мои вещи? Много не надо. Просто одежду и что-то из самого необходимого… Я не хочу пересекаться с Панком. В этой палате у меня нет ничего, кроме больничной рубашки. С меня срезали всю одежду, когда привезли сюда.

Джунипер вытирает слёзы со щёк и выдавливает улыбку.

— Конечно, Рокси. Я всё сделаю.

Я сжимаю её руку в ответ, пытаясь утешить, но от этого она плачет ещё сильнее.

— Спасибо, Джунипер. Я постараюсь поскорее поправиться.

Она смеётся сквозь очередной всхлип, встаёт и поправляет мини-юбку.

— Блядь, Рокси. Я всегда думала, что это я у нас королева драмы. А тебе обязательно нужно было меня переплюнуть своей амнезией. Я, эм… вернусь ещё до того, как вы уедете, ладно?

Я киваю и улыбаюсь:

— Это очень важно для меня. Спасибо.

Глядя ей вслед, я чувствую, как внутри разливается живое тепло. В ней столько света. И мне до боли жаль, что наша дружба стёрта из памяти. Её энергия буквально бьёт через край, заражая меня. Наверняка мы были теми ещё искательницами приключений. Я зажмуриваюсь, пытаясь пробиться сквозь толщу беспамятства. Прошлое похоже на сон, до которого почти можно дотронуться. Обрывки фраз, смутные образы: всё это застыло где-то на самом краю сознания, но стоит мне потянуться, как они ускользают.

Но я не сдамся. Я обязана вспомнить, кем была. В животе всё скручивается от нехорошего предчувствия, странное тревожное чувство, что во всём происходящем что-то очень сильно не так. В каждом слове и жесте чудится подвох, скрытый за фальшивыми декорациями. Я не могу это объяснить. Мой разум и тело конфликтуют друг с другом, так что мне придётся полагаться на инстинкты, чтобы заполнять пробелы, пока не вернутся воспоминания.

Я снова бросаю взгляд на сообщения от Панка. Это единственное чувство, которому я не доверяю. Потому что, хотя его слова меня пугают, но выброс адреналина в моём теле — это не страх. А мазохизм. Словно я сама тяну руку к пламени, точно зная, что оно сожрет меня заживо. Меня тянет к этому так же сильно, как и отталкивает.

Во что же, чёрт возьми, я вляпалась?