Саванна

Конечно, он не смог остаться в стороне и просто оставить меня в покое. Он одержим.

Мы оба одержимы.

Одержимость держит нас обоих в своей хватке, болезнь, что притягивает нас ближе, как магниты.

Сидя на скамейке у реки, что протекает рядом с моим домом, у той самой реки, где он впервые подчинил себе меня и заставил почувствовать облегчение, которое может принести только он, я слышу хруст его тяжёлых ботинок по снегу. Я не поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. Если я это сделаю, я сломаюсь.

Купаясь в тусклом свете ближайшего фонаря, я смотрю на тёмную воду и рябь на неподвижной поверхности.

Здесь мирно. Тихо.

Мне следует кричать на него и спрашивать, почему он утаил от меня правду. Вместо этого я задаю вопрос, вертящийся на кончике языка, который требует ответа прежде всех прочих бесчисленных вопросов, рвущихся вырваться из моих губ.

В ночной тиши, под аккомпанемент ухающей совы в чаще деревьев позади нас, моё сердце говорит громче.

— Где ты был прошлой ночью?

Его тёмный силуэт замирает на периферии моего зрения, улавливая напряжение в воздухе.

— Где ты был? — спрашиваю я, борясь с водоворотом эмоций внутри.

— Мне пришлось держаться подальше. Полиция пристально следила за твоим домом.

Горькая улыбка играет на моих губах, и я фыркаю, прежде чем наконец поворачиваю взгляд в его сторону. Дыхание застревает в горле при виде его, окутанного тьмой и едва сдерживаемым контролем.

Его капюшон надвинут низко на глаза, а лицо скрыто в тенях. Но я замечаю каждое его тяжёлое дыхание, видимое облачко разочарования в воздухе.

— Не ври мне. С этим покончено.

Он делает шаг ближе, но замирает, когда мой голос прорезает ночь.

— Стоять!

Мне следовало остаться в доме. Было ошибкой заманивать его к себе вот так. Ошибочно думать, что он изменится. Такой мужчина, как Робби, не может измениться никогда.

— Где ты был?

Его руки в кожаных перчатках медленно сжимаются.

Ещё один порывистый ветерок просачивается сквозь мою одежду и леденит до костей, но я приветствую его.

— Беатрикс Карр, Робби. — Я поднимаюсь на ноги, сохраняя дистанцию, чтобы не поддаться зову сердца. Те же пальцы медленно, намеренно разжимаются. — Ты убил её, Робби? — Когда он не отвечает, я кричу: — Ты похитил с улицы восемнадцатилетнюю девушку, Робби?

Тяжёлое дыхание разрывает меня, пока он смотрит на меня из-под капюшона. Тени скрывают правду в его глазах.

Слёзы катятся, и я сердито смахиваю их с мокрых щёк, пока он молчит.

— Что насчёт моих родителей? Ты знал их. Я видела альбом.

В нём всё замирает, пока он не становится просто холодной, бездушной статуей. Ни один вздох не срывается с его губ. Ничего.

Ярость внутри меня прогоняет холод. Мне вдруг тепло. Слишком тепло. Я хочу причинить ему боль.

Выплеснуть её.

Я преодолеваю небольшое расстояние между нами и с силой упираюсь ладонями в его грудь, заставляя отступить на шаг.

— Ты лгал мне! — Я бью его снова и снова, мои руки горят от усилий, высвобождающих накопившуюся боль внутри. — Ты лгал! Всё было ложью.

Хватая меня за запястья, он нервно дёргает скулой.

— Я никогда не лгал.

— Ложь умолчанием — всё равно ложь, Робби.

Я вырываю запястья, затем снова отталкиваю его, отступая, когда он делает движение ко мне. Он быстрее, запирая меня в своих сильных руках.

— Я никогда, блять, не лгал тебе.

— Тогда где Беатрикс, а? Не смей, блять, лгать мне, Робби.

Его руки отпускают меня, и я разворачиваюсь, чтобы устремить на него взгляд, полный слёз и сердечной боли.

Пряди волос прилипли к влаге на щеках.

— Ты имеешь какое-то отношение к её исчезновению?

— Всё, что я сделал с тех пор, как покинул ту тюрьму, было ради тебя. Всё! — выдыхает он, тыча пальцем в воздух, гнев волнами исходит от него.

— Ради меня? — Качая головой, я отступаю. — Я никогда не просила тебя убивать ради меня, Робби. А Беатрикс? Какое отношение ко мне имеет девушка-подросток? — Я снова качаю головой, пока желудок сжимается от тошноты. — Ты болен.

— Так я и знал, — выдыхает он, срывая капюшон.

Боль и гнев, что я вижу в его глазах, вырывают дыхание из моих лёгких, словно рука проникла внутрь и вытащила его.

— Я знал, что ты будешь смотреть на меня так.

— Как? — спрашиваю я, мой собственный гнев на мгновение забыт.

— С отвращением. Я говорил тебе, все женщины смотрят на меня так, словно я грёбаный монстр.

— Потому что ты им являешься! — кричу я.

Он замирает.

Я замираю.

Мир замирает.

Рядом с нами ели тоже склоняются ближе.

Робби отводит взгляд, на мгновение сбивая меня с толку выражением боли на его лице.

— Ты убивал людей, Робби, — шепчу я. — Беатрикс, она...

Направляя на меня свои холодные голубые глаза, он шипит:

— Я никогда не утверждал, что я хороший человек. Ты знала, во что ввязываешься. Чего ты ожидала? Счастливого конца? Грёбаного антигероя? Кинозлодея с аркой искупления? Я не то и не другое. — Он делает шаг ближе и тычет себя в грудь. — Я настоящий злодей. — Ещё один сильный тычок. — Монстр из твоего самого страшного кошмара. Я болен, как никто другой, Саванна. Если кто и заслуживает смертельного укола, так это я.

Я перевожу взгляд с одного его глаза на другой, и наши видимые дыхания танцуют в пространстве между нашими телами. Но он не закончил. Сырая боль, древняя как время, сочится из каждой его поры.

Он вторгается в моё пространство, окутывая меня своим тёплым запахом.

— Но теперь уже слишком поздно. Тебе не оттолкнуть меня. Хочешь ненавидеть меня? Хочешь смотреть на меня с этим отвращением в глазах? Давай. Я привык.

— Ты пугаешь меня, — слабо шепчу я, пока его руки остаются сжатыми по бокам. Робби, которого я знаю, берёт без колебаний. Он причиняет боль. Он наносит раны. Он не сдерживает себя, как сейчас. Он достаточно близко, чтобы его тёплое дыхание скользнуло по моим губам, но расстояние между нами расширяется, пока я больше не вижу его плота в этих бурных водах.

— Хорошо, — выдыхает он, его плечи напряжены. — Тебе следует бояться меня. Я говорил тебе это с самого начала. И да, я знал о твоих родителях. Всё, что я тебе говорил, — правда.

— Почему ты не сказал мне, что учился с ними в школе?

— Ты бы вернулась?

— Я не понимаю.

Робби наконец отводит мои волосы от щеки, и мышца на его щеке бешено дёргается.

— Я и сам этого не понимаю. Твой отец, он... — Он заметно сглатывает, и его глаза горят сожалением. — Он сделал мою жизнь адом. Я ненавидел его. Ненавидел всё в нём. Потом, однажды, я прочёл твою колонку в газете, и она заинтриговала меня. Ты заинтриговала меня.

Моё сердце сжимается.

— Это была статья о системе здравоохранения. Помнишь её?

— Помню.

Его рука соскальзывает с моей щеки, и он берёт меня за подбородок, приподнимая его.

— Ты писала о своём отце.

— Я писала о своём собственном опыте.

— Да, — отвечает он, так близко и всё же далеко. — Это разожгло моё любопытство. Я читал твою еженедельную колонку с тех пор, жаждая каждого твоего слова. Каждой мысли.

Я открываю рот, чтобы говорить, но он заставляет меня замолчать жёстким поцелуем, шепча:

— Я хотел встретиться с тобой из-за тебя самой. Не из-за твоего отца.

— Робби... — Боль в груди растёт и распространяется, пока мне не становится трудно дышать, застрявшей в обломках моих плохих решений.

— Да, детка? — Он снова целует меня, крадя последний мой кислород.

Когда его губы скользят по моей щеке к мочке уха, я с надрывом выдыхаю:

— Прости.

Застывая, он отстраняется, и морщина бороздит его лоб. Он переводит взгляд с одного моего глаза на другой, и я вижу момент, когда до него доходит осознание. Он грубыми руками разрывает моё пальто и кардиган, обнажая провода, прикреплённые к моей коже.

Его глаза наполняются слезами, и он отступает.

— Саванна?

— Прости, — выпаливаю я, мой голос срывается. — Мне так чертовски жаль. Я не знала.

Начинается столпотворение, когда отряды полиции выходят из-за линии деревьев.

Робби не отводит взгляд, даже когда голоса приказывают ему поднять руки в воздух и опуститься на колени.

Он подчиняется.

— Я должна была, — пытаюсь я объяснить. — Ты... Беатрикс... Она... — Рыдание вырывается из моих губ, и я зажимаю рукой рот, пока он ложится на заснеженную землю.

Вооружённые полицейские подбегают, чтобы надеть на него наручники, и я вынуждена отвести взгляд, иначе моё сердце рассыплется в прах.

Большая рука ложится мне на плечо, и Чепмен мягко сжимает его. Его голос приглушён рёвом в моей голове.

— Ты поступила правильно.

— Тогда почему это не ощущается так?

Когда они уводят Робби, Чепмен поворачивает меня, чтобы я посмотрела ему в глаза.

— Подумай о Беатрикс. Время на исходе. Нам нужно найти её.

— Что, если она уже мертва?

Челюсть Чепмена сжимается.

— Мы обязаны её семье вернуть её домой. — Его взгляд скользит по полю к его напряжённому коллеге, и я следую за его взглядом, пока он говорит: — Мы обязаны Бриму вернуть его племянницу домой.

Затем он уходит, чтобы оказать эмоциональную поддержку детективу Бриму, который потребовал присутствовать сегодня вечером.

Я снова смотрю на тёмные воды и вижу, как рябь нарушает поверхность. Я внезапно заледенела до костей, одинокая и более напуганная, чем когда-либо.

— Пойдёмте, — говорит офицер-женщина слева от меня, уводя меня. — Давайте снимите провода.

— Я рада, что ты позвонила мне, — говорит Шарлотта, с беспокойством глядя на моё лицо, пока наливает кофе в мою чашку. Я не видела её со смерти моего отца. Мне не приходило в голову позвонить ей, но когда я сегодня утром спустилась вниз, чтобы приготовить себе что-нибудь поесть, мой взгляд зацепился за её записку на холодильнике, и я поняла, что мне нужно увидеться с ней.

— Мне не помешал бы друг, — шепчу я, принимая чашку с дымящимся кофе, испытывая облегчение, что она здесь. — Я одна.

Правда ранит. Всё ранит.

Она достаёт стул рядом со мной и садится.

— Ты не одна.

Я не сомкнула глаз прошлой ночью. Мой мозг снова и снова прокручивал взгляд предательства на лице Робби, когда он опускался на колени, сложив руки за головой.

Я морщусь от воспоминания, прежде чем поднять чашку и сдуть пар. Шарлотта пристально наблюдает за мной, её материнский взгляд успокаивает боль внутри меня. На меня это всегда так действовало, и мне этого не хватало.

— Почему бы тебе не рассказать мне, что случилось? — подталкивает она, ставя свою чашку и сжимая мою руку на столе.

Не в силах смотреть ей в глаза, я разглядываю её длинные пальцы и аккуратно подстриженные ногти, покрытые слоем прозрачного лака.

— Я влюбилась в плохого мужчины.

— О, милая, — шепчет она, её голос густой от сочувствия. — Расскажи мне, что происходило.

И я рассказываю. Я рассказываю ей всё, позволяя правде о моих чувствах к Робби излиться из моих губ — всё, кроме того, что случилось с моим отцом. Некоторые секреты лучше оставить погребёнными.

— Дорогая, — говорит она, когда я наконец замолкаю. — Ты поступила правильно, связавшись с Чепменом. Ты ведь это понимаешь? Я так горжусь тобой за то, что ты отодвинула в сторону свои собственные чувства и привязанности, чтобы помочь той бедной девочке. Должно быть, это было нелегко.

— Я была зла.

— Я знаю... — Она вздыхает, глядя на меня. — Злилась ты или нет, ты всё равно поступила правильно.

— Но теперь его казнят.

— Его всё равно поймали бы рано или поздно. Это было лишь вопросом времени. Это не твоя вина. Ты слышишь меня? — Она наклоняется, пристально глядя на меня. — Это не твоя вина. Скорее уж, ты спасла какую-то другую молодую женщину от участи, подобной участи Беатрикс.

Обводя пальцем ручку чашки, я сглатываю ком в горле. Приглушённые голоса доносятся снаружи из-за окна, слова неразборчивы. Бесчисленные репортёры ждут, когда я покажу своё лицо.

— Я чувствую себя такой глупой. — Мой голос дрожит, и Шарлотта сжимает мою свободную руку в безмолвной поддержке.

— Всё в порядке, — успокаивает она меня. — Я не осуждаю тебя. Сердце изменчиво и не слушает доводов разума.

Я молча киваю, затем вытираю заблудшую слезу рукавом.

— Я не знаю, о чём я думала. Неужели я верила, что он изменится? Что его время в тюрьме остановит его позывы к убийству? Или, что хуже, думала ли я как-то, что одной любви будет достаточно? — Я содрогаюсь от своих же нелепых мыслей.

Конечно, одной любви недостаточно, чтобы укротить монстра.

— У тебя была надежда, — говорит Шарлотта, поднимаясь со стула и протягивая руку к нашим чашкам.

Вода льётся в раковину, пока она споласкивает их, её плечи двигаются. Она вытирает руки полотенцем, поворачивается и прислоняется к стойке.

— Никогда не кори себя за надежду. — Оттолкнувшись, она подходит ко мне. — Даже сейчас иметь надежду — это нормально.

Я сдерживаю слёзы, когда она присаживается на корточки, глядя на меня своим материнским взглядом.

Она кладёт ладонь на моё плечо.

— Несмотря на зло в нём, он всё ещё способен любить тебя, Саванна. Возможно, на этот раз его демоны победили, и, возможно, крупица добра внутри него, крупица, которую ты помогала взращивать, недостаточно сильна в свете всей этой тьмы. — Она стирает мои слёзы большим пальцем, с мягкой улыбкой на губах. — С тобой всё будет хорошо. Я знаю, что будет.