Робби

4 года

— Ты только и делаешь, что работаешь. Ну и где деньги, Фрэнк? Оглянись! Почему мы до сих пор живём в этом дерьмовом трейлере? В холодильнике даже еды нет. Почему?

Я смотрел в щель шкафа, где прятался. Где прятался всегда, когда мама с папой ссорились.

Мама, с её жидкими коричневыми волосами и размазанной тушью, смотрела на папу ледяными серыми глазами — так она смотрела только перед тем, как сделать мне больно. Но папу она не тронет. Он слишком большой.

Она ткнула его в грудь, искажённая злостью.

— Потому что ты спускаешь всё на бухло и шлюх! Вот почему!

— А ты почему не найдёшь работу? Вылезай из своей спальни, перестань глушиться таблетками! А Робби? — папа огляделся. — Где он? Спорим, ты даже не знаешь.

— Не смей! — зашипела мама. — Не смей выставлять меня плохой матерью, когда тебя никогда нет дома! Когда ты в последний раз проводил с ним время? Когда в последний раз ужинал с нами?

Папа скривился.

— Ты не готовишь, так что не неси эту чушь!

Колени горели. Вчера я упал на улице и теперь не мог перестать ковырять засохшие корочки, пока они снова не начинали кровоточить.

— Может, я бы готовила, если бы ты хоть раз был дома.

— Заткнись. Если бы я не пахал как проклятый, ты бы уже на улице жила.

— Иди ты нахер! — мама завизжала так громко, что наверняка было слышно снаружи. Я прижал ладони к ушам и начал считать до десяти. Сердце колотилось. В шкафу было слишком тесно, чтобы раскачиваться, а это помогало, когда было страшно. Просто качаться и закрывать уши, чтобы не слышать криков.

Но мама не останавливалась, и я молился, чтобы она замолчала.

С последним проклятием папа выбежал из трейлера, хлопнув дверью.

— Тварь! — мама крикнула ему вдогонку, и наконец в комнате воцарилась тишина. Но не спокойная. Её тяжёлое дыхание и сжатые кулаки скрутили мне живот в узел. Я убрал руки от ушей и отполз подальше от щели. Прячась в темноте, старался не шуметь, чтобы меня не заметили. Но мама знала меня слишком хорошо.

Её голос прозвучал как нож.

— Я знаю, где ты, Робби. Выходи.

Я не шевелился. Страх сковал меня.

— Выходи, Робби. Мама больше не будет просить.

Затаив дыхание, я прижал колени к груди и вонзил грязные ногти в кожу. Мама пугала меня, когда злилась. После ссор с папой она всегда делала мне больно.

— РОББИ! — она взревела, и я вздрогнул. — Выходи, маленький ублюдок! Не заставляй меня искать тебя!

Я дрожал, зубы стучали.

Мама вздохнула, провела рукой по лицу, потом рванулась к плите и схватила грязную сковороду.

Она швырнула её на пол. Грохот заставил моё сердце бешено колотиться. Я зажмурился и спрятал лицо в сгибе локтя.

— Неблагодарная мразь! Это всё из-за тебя, знаешь? Из-за тебя мы с папой ругаемся. Если бы ты исчез, у нас бы хоть еда на столе была! — она носилась по трейлеру, хлопая дверцами и швыряя вещи.

По ногам потекла тёплая струйка. Мама будет ещё злее, если узнает, что я описался, но я не мог сдержаться. Не когда так страшно.

Свет в щели между дверцами пропал — мама заглянула внутрь.

— Нашла тебя, гадёныш.

Она распахнула дверцы, схватила меня за лодыжку и вытащила. Я грохнулся на пол, но мама даже не проверила, не больно ли мне. Ей было всё равно. Вместо этого она подошла к раковине, схватила бутылку с жидким мылом и заставила меня открыть рот.

— Нет, мамочка, пожалуйста.

Я захлёбывался, её пальцы впивались в щёки.

— Глотай, сопляк. Вот что бывает за то, что ты испортил мне жизнь.

Горький вкус заставил меня давиться. Но её лицо не смягчилось. Она поставила мыло обратно и потащила меня в крошечную ванную в конце трейлера.

— Описался. Сколько раз я говорила, что это недопустимо?

Её руки причиняли боль, когда она стаскивала с меня одежду. Потом она засунула меня под душ и включила ледяную воду, не выключая, пока я не завизжал и не расплакался.

Я скулил, съёжившись под потоком воды, а она направляла душ мне в лицо. Мама смеялась. Мама всегда смеялась, когда я плакал.

Наконец она выключила воду и встала надо мной, скривив губы.

— Какой же ты уродливый.

Я спрятал лицо в локте, когда она вышла и захлопнула дверь. Щелчок наружного замка пробежал холодом по спине. Иногда она оставляла меня здесь на целые дни — мокрого, голодного, дрожащего от холода.

Губа дрожала, хотя я пытался быть сильным.

Обхватив колени, я тихо плакал, струйки воды стекали с волос. Я ненавидел маму, но всё равно хотел, чтобы она любила меня. Других детей мамы любят. Почему моя — нет?