Саванна

— Прости, что? — Я почувствовала, как зеленею.

Едва я переступила порог офиса, как тут же появился Джеймс, стал махать руками, чтобы я вышла обратно, подзывал Эллиота и сообщил новость об очередном убийстве, дав строгие указания собрать как можно больше информации. Я не понимаю, почему он настаивает, чтобы Эллиот ездил со мной. Почему бы не Жанин?

Болтливый полицейский с усами и зубочисткой приспускает свои авиаторы.

— Жуть, да?

Я лихорадочно делаю записи в своем слишком маленьком блокноте, затем переворачиваю страницу.

— А что с его обувью?

— Надел другие, чтобы сбить детективов с толку.

Моя ручка порхает по бумаге.

— Он всегда на шаг впереди.

— На жертве был такой же шарф, как у вас.

— Какого цвета?

— Такой же, как у вас.

Странная нотка в его голосе заставляет меня нахмуренно поднять взгляд.

— Извините? — Я смотрю на свой горчичного цвета шарф.

— Вылитый ваш. И волосы у нее были каштановые. Если так подумать, она на вас очень похожа.

С карканьем ворона кружит над головой, а затем улетает в чащу деревьев, сбивая с веток легкую снежную пыль. Репортерша на берегу реки, так близко к палатке, как полиция вообще позволяет кому-либо приближаться, проводит пальцами по волосам, пока ее напарник держит видеокамеру.

— С вами все в порядке, мисс Кэмпбелл?

Стряхнув с себя внезапный озноб, пробежавший по каждому позвонку, я пытаюсь улыбнуться.

— Да, спасибо. Просто нужно время, чтобы всё осознать.

Зубочистка ходит у него из стороны в сторону между зубами. Он вынимает ее и говорит:

— На этот раз они нашли вещественные доказательства с ДНК.

Мои глаза расширяются.

— Правда? Это же прорыв.

Он пожимает плечами.

— Если смогут найти совпадение в базе.

— Так он…?

— Следы спермы в ее волосах.

Меня бьет дрожь, и я закутываюсь глубже в шарф, как раз когда Эллиот пересекает поляну. На нем бордовый шарф и серое пальто, а прядь его вьющихся светлых волос спадает на лоб.

— Я сделал хорошие снимки. Джеймс будет доволен.

Так теперь и работаем. Я беру интервью, поскольку это моя история, а он фотографирует.

— Что удалось выяснить?

Тошнота возвращается, скручивая мне желудок.

Кстати, о желудке.

— Он ее задушил, отрезал губы, вспорол живот и набил рот ее внутренностями.

Эллиот моргает раз, другой, потом качает головой и бормочет:

— Лучше бы я не спрашивал.

— Он повесил ее за запястья с моста.

Эллиот следует за моим взглядом к стальному мосту, где установлена палатка для защиты возможных улик. Поднимает камеру и делает снимок.

— Он становится небрежнее.

Эллиот снова смотрит на меня с нахмуренными бровями.

— Небрежнее?

Не глядя на него, я киваю, делая еще несколько заметок.

— Это первый раз, когда он сексуально надругался над жертвой.

— И почему это делает его небрежным?

— Ну… — Я убираю блокнот в карман. — Подумай. Некоторыми серийными убийцами движут сексуальные позывы. Этого — нет. Так что же движет им? Зачем он это делает?

— В прошлый раз ты сказала, что он убивает женщин, потому что хочет этого… — Он жестом указывает на толпу людей.

— Спасибо за уделенное время, — говорю я полицейскому и ухожу от толпы. Эллиот следует за мной, как преданный пес.

Когда мы оказываемся вне слышимости других репортеров, я разворачиваюсь.

— Если бы его преступления были мотивированы сексом, он бы строил убийства вокруг сексуального акта. Это его пятая жертва. И это первый раз, когда есть доказательства сексуальной активности. — Прикусывая губу, я окидываю взглядом толпу. — Большинство убийц со временем наглеют, но здесь всё иначе. — Голова идет кругом от теорий, я пытаюсь сложить кусочки воедино. — Я что-то упускаю.

— Ты что-то упускаешь? — Эллиот наблюдает за мной с изрядной долей любопытства. — Что, по-твоему, ты упускаешь?

Пойманная его взглядом, я внезапно ощущаю ледяной ветер. Я разрываю зрительный контакт и скольжу взглядом по толпе, пока мое внимание не приковывается к тому полицейскому.

— Не уверена, — бормочу я себе под нос и снова пересекаю поляну.

Парень в авиаторах щелкает зубочисткой, замечая мое приближение.

— Не могу сказать, что удивлен вашему возвращению. Из всех репортеров здесь вы самая настойчивая.

— Кроме шарфа, было еще что-то необычное?

Зубочистка ходит туда-сюда. Проходят секунды, пока он оценивает меня. Затем он резким движением снимает солнечные очки.

— Вы далеко пойдете как репортер. Знаете, почему? — Его взгляд перебегает с меня на Эллиота и обратно, останавливаясь на мне. — Потому что вы не задаете стандартных или очевидных вопросов. Вы задаете такие вопросы, которые заставляют меня задуматься, сколько информации я могу раскрыть, не лишившись работы.

— Другими словами, — вставляет Эллиот, — вопросы, которые привлекут ей читателей. — Он смотрит на меня многозначительно.

У меня горят щеки.

Игнорируя его, я снова фокусируюсь на полицейском, который надевает очки обратно и говорит:

— Было кое-что очень странное.

— Странное? — переспрашиваю я, ловя каждое его слово.

Полицейский кивает, растягивая мое ожидание на секунды, что кажутся вечностью.

— На перилах стояла нераспечатанная банка колы, а рядом с ней…

Его слова растворяются на ледяном ветру паники, пронзившем мою грудь. Его рот продолжает двигаться, но я не слышу его. Все вокруг замирает в тишине, остается только гул в голове.

Начинается метель, и дворники едва справляются с порывами снега, носящегося в воздухе. Я сосредотачиваюсь на их шуршащем звуке, наблюдаю, как они быстро движутся по лобовому стеклу, mientras обогреватель дует горячим воздухом прямо мне в лицо.

Эллиот сбрасывает скорость на повороте, теперь он осторожен, ведь условия для вождения не идеальны. Его хриплый голос прорезает вихрь моих мыслей.

— Предметы на перилах…

Я вздрагиваю, прислонив висок к ледяному стеклу.

— Я не хочу об этом говорить.

— Ты должна сказать Джеймсу.

— Я не скажу Джеймсу.

У него дергается мышца на скуле.

— Те же два предмета, что нашли на месте преступления, были присланы тебе на работу несколько недель назад. Я был там, помнишь? Я видел твою реакцию. Это был не первый раз. У тебя сталкер, Саванна.

— Констатируешь очевидное.

Он так сильно сжимает руль, что его костяшки белеют.

— Ты можешь быть следующей.

Я не отвечаю. Я слишком устала для этого разговора. Мне нужно домой, выпить бокал вина, принять горячую ванну и посмотреть дурацкий фильм. А не анализировать и строить догадки.

— Ты меня слушаешь, Саванна? Это серьезно. Твой сталкер — это Убийца с Моста.

И Робби Хэммонд. Не будем забывать и о нем. Видимо, у меня талант привлекать психов.

Я молчу, уставившись на белеющую дорогу.

— Почему ты не позвонила в полицию и не заявила о сталкере?

— И сказать что? — спрашиваю я, отрывая голову от стекла и глядя на него. — «Я хочу подать заявление. Кто-то присылает мне банки с колой».

Эллиот сжимает руль.

— А теперь эти предметы нашли на месте преступления.

Я не могу на это заявить. Не подставив при этом себя. Мне совсем не нужно, чтобы все глаза были устремлены на меня. Убийца знает о том, что я сделала, и он дразнит меня этим, надеясь увидеть, как я сломаюсь.

Нет, это секрет, который я должна защищать любой ценой.

— Ты меня слушаешь? — спрашивает Эллиот, когда я не отвечаю.

С тяжелым вздохом я откидываюсь на спинку сиденья и перекатываю голову. Эллиот уже смотрит на меня, деля внимание между дорогой и моим лицом. Иногда трудно вспомнить, за что я его так сильно недолюбливаю. Этот парень меняется с плюса на минус за долю секунды. Но иногда, как сейчас, он почти… заботливый.

— Я слушаю, — подтверждаю я. — Это… сложно.

— Сложно, — повторяет он, проверяя зеркало заднего вида. — Если я задам тебе вопрос, ты ответишь честно?

— Смотря какой.

Его взгляд на мгновение устремляется на меня, опускается на мои губы и возвращается к дороге.

— Робби выходил на связь?

Я цепенею.

— Конечно нет.

Его взгляд скользит в мою сторону и задерживается.

— Будь со мной честна хотя бы раз. Я никому не расскажу.

Мое сердце тяжело стучит.

— Ты же знаешь, я не могу ответить на этот вопрос.

Он сжимает челюсти и снова смотрит на дорогу. Больше ни слова не сказано. Когда он паркуется у офиса, я выхожу, едва он успевает заглушить двигатель.

Он настигает меня у входной двери, протягивая руку, чтобы придержать ее для меня. Этот жест заставляет меня почти замереть. Я смотрю на него с вопросом, прежде чем войти внутрь. Клэр дарит нам обоим улыбку, когда мы проходим мимо ее стола к лифту. Эллиот нажимает кнопку, возвышаясь рядом со мной. Мне едва доходит до его плеча.

Я вздыхаю.

— Почему ты внезапно стал таким милым?

— А парень не может быть милым?

— Смотря кто. В твоем случае нет.

Двери открываются, и мы входим в маленькое пространство с зеркальными стенами.

Когда я поворачиваюсь, Эллиот оказывается прямо передо мной, загораживая меня от выхода. Его губы так близко к моим, что мы дышим одним воздухом.

— Что ты делаешь, Эллиот? — спрашиваю я, упираясь ладонью в его грудь, чтобы отодвинуть. Бежать некуда.

— Сходи со мной.

— Сходи…

— Позволь мне пригласить тебя на свидание. Всего лишь на одно.

Мой взгляд мечется между его глаз. Я прижата к зеркальной стене, почти не смея дышать.

Ничуть не смутившись, Эллиот отводит мои волосы за ухо и берет меня за подбородок.

— Я не против попросить.

Двери начинают закрываться, но в последнее мгновение в проем проскальзывает темная фигура.

— Типично, — бормочет Эллиот, и у него снова дергается мышца на скуле. Он опускает голову с видом побежденного, отступает и проводит рукой по своим идеально уложенным волосам — жест, который для него совсем не характерен.

Мои глаза расширяются, столкнувшись с бездонной синевой, что смотрит на меня из-под козырька темной бейсболки. Так же быстро его взгляд скользит с меня на застывшую спину Эллиота, и я качаю головой, объясняясь с ним глазами.

Только попробуй тронуть его.

Эти темнеющие глаза пленяют мои, он наклоняет голову, скрывая лицо от камер наблюдения в левом углу. Мое сердце колотится так бешено, что под пристальным взглядом Робби у меня кружится голова. Этот взгляд, это холодное, безжалостное обещание боли, заставляет мои соски набухнуть, а пальцы ног скрючиться.

Когда я закусываю губу, те же синие глаза опускаются к моим губам, и его челюсть сжимается. Он так напряжен, что мне нестерпимо хочется потыкать в медведя палкой, хотя это была бы плохая идея. Робби нестабилен, и мне не нужна смерть Эллиота на моей совести.

Мой взгляд падает на коробку в руках у Робби, дрожь прокатывается по моему телу. Я сглатываю, встречаясь с его взглядом. Легкая ухмылка на его губах шепчет тысячу секретов, которые мне не терпится раскрыть.

Двери лифта открываются, Эллиот выходит, не оглянувшись, унося с собой свой цитрусовый аромат. Робби нажимает кнопку, и двери закрываются. Мое сердце больше не колотится; оно бьется, яростно ударяя в грудь, как таран.

Робби бьет кулаком по кнопке остановки, запирая нас внутри, и ставит коробку на пол. Затем он поднимается во весь рост с жестокой улыбкой, в которой одна лишь похоть, и порочным блеском в глазах. Я задерживаю дыхание. Предвкушение и страх кружатся в моих венах.

— Мне любопытно, — говорит Робби, надвигаясь на меня, как ночная тень. — Ты бы позволила ему поцеловать себя?

Я вздрагиваю, когда он хватает меня обеими руками за горло. Его глаза — теперь почти черные — приковываются к моим, и он прикладывает достаточно давления, чтобы вызвать искры ужаса. И еще кое-чего. Чего-то гораздо более сладостного.

— Позволила бы?

Я царапаю его запястья, пытаясь поймать любой, даже самый крошечный, глоток воздуха, который позволяет его тугая хватка на моем горле. Мое сердце бешено стучит. Тяжелые удары, от которых кружится голова. Я с хрипом выдыхаю «Да», и он перекрывает последнюю щелочку воздуха, что у меня была. Накатывает паника. Опьяняющий, вызывающий вожделение ужас, которого мне всегда мало. Мою киску сжимает и пульсирует, я становлюсь возбужденной и мокрой.

Я солгала. Я никогда не позволила бы Эллиоту поцеловать себя, но обман стоил той ярости, что вспыхнула в глазах Робби. Особенно когда он причиняет мне такую сладкую боль.

Он, должно быть, видит сырое желание в моих глазах, потому что отпускает мою шею одной рукой, быстро расстегивает мои джинсы, засовывает свою большую руку в трусики и вгоняет в меня два пальца. Растяжение слишком сильное. Я не готова, и это больно. Робби заглушает мой стон жестким поцелуем, пожирая мои губы и засасывая мой язык, прежде чем укусить достаточно сильно, чтобы пошла кровь.

Я взвизгиваю, вцепившись в его лацканы.

— Он ходячий мертвец, — шепчет он в поцелуй, большим пальцем касаясь моего клитора. — Тебе чертовски повезло, что я не свернул ему шею прямо перед камерой.

Я стону ему в губы, возбужденная до невозможности его убийственными угрозами.

— Тебе не следовало сюда приходить, Робби. Тебя поймают.

— Думаешь, кто-то может удержать меня от твоей киски? От тебя? — Он массирует мои внутренние стенки, с легкостью извлекая удовольствие из моего тела, его большой палец бездумно водит по кругу вокруг моего клитора, пока я не могу видеть и дышать ничем, кроме него. Он убирает руку с моего горла и сильно сжимает мой подбородок. На этот раз он не заглушает мой громкий стон, словно хочет, чтобы его услышали за дверями лифта.

Тот самоконтроль, с которым он трахает меня пальцами, наблюдать за которым почти страшно. Для него я игрушка, и он сам намерен выяснить, как далеко он может завести меня, прежде чем я сломаюсь. Для Робби чувство полного контроля над объектом своего одержимого влечения — это то, что заставляет его чувствовать себя в безопасности. В данном случае — надо мной.

Я сломаю его. Может быть, не сегодня в этом лифте, опьяненная тьмой в его холодных глазах. Но однажды, совсем скоро, я поставлю его на колени. Он будет моим.

Его влажные губы скользят по линии моей челюсти к уху, и он шепчет:

— Не зли меня, Саванна. Ты моя, и только моя. Если ты поцелуешь его, я убью вас обоих. И мне это очень понравится. — Его губы искривляются в ухмылке, за которой следует томный, эротичный смешок.

По моим рукам бегут мурашки. Третий палец присоединяется к предыдущим двум, от чего у меня перед глазами появляются звезды. Он захватывает мою губу зубами, посасывая и покусывая.

Я кончаю с криком, который он проглатывает голодными, кусающими поцелуями. Блаженная волна удовольствия пульсирует между ног, и он продолжает опустошать меня, пока я не насыщаюсь полностью.

Мое тело гудит, чувствительный клитор пульсирует. Я едва могу стоять, удовлетворенная тем натиском, что он обрушил на мое тело. Он убирает руку из моих трусиков, облизывает пальцы, затем снова хватает меня за подбородок и предупреждает:

— Не забывай, кому ты принадлежишь, красотка. Если выведешь меня из себя, тебе не понравятся последствия. — Он отпускает мой подбородок, бьет по кнопке, и двери плавно открываются.

Не сводя с меня глаз, он поднимает коробку и выходит, словно здесь всем заправляет он.