Дэвид

— Вот блять! — сдавленно рычу я, швыряя карты на стол и затушивая сигарету в переполненной пепельнице. Мой банковский счет не выдержал бы очередного проигрыша.

Напротив Михаил тихо смеется, прибирая к рукам деньги в центре стола.

— Выкладывайте, мудаки.

— Просто пиздец, чувак, — тяжело вздыхаю я, потирая лицо.

Рядом со мной Николас толкает меня в плечо. Его лицо расплывается в широкой ухмылке.

— Тебе не хватает самоконтроля. Твой проигрыш — это прибыль Михаила.

— О да, — соглашается тот, целуя пачку купюр и подмигивая мне.

Николас залпом допивает пиво и ставит пустую бутылку на стол.

— Удивительно, что Марка здесь нет.

Михаил замирает, поднимая взгляд. Мы коротко переглядываемся, и я опускаю руки на стол, постукивая костяшками по дереву.

— Его вчера внесли в список пропавших без вести.

Николас округляет глаза.

— Серьезно?

Я причмокиваю, засасывая воздух через зубы, и киваю.

Воцаряется тишина.

— Какого хуя? — выпаливает Николас.

Я протягиваю ему пачку сигарет, предлагая одну. Он выуживает одну, зажимает ее в зубах и тянется к зажигалке. Его рука дрожит, когда он прикуривает и делает глубокую затяжку, пытаясь успокоиться.

— Тот тип, Хэммонд, сбежал из тюрьмы, да? Может, он до сих пор злится на тебя за все те вещи, что вы с ним вытворяли в былые времена.

Михаил фыркает, прикладываясь к горлышку пивной бутылки.

— Думаешь, такой псих, как Хэммонд, стал бы возиться с кем-то вроде Марка? Не кажется ли тебе, что он где-то там вовсю режет баб?

Я грызу ноготь на большом пальце и трясу коленом. Эта тема заставляет меня чувствовать себя пиздец как неловко. Марка никто не видел уже несколько дней. Его машина до сих пор припаркована у его же дома.

Михаил бросает на меня взгляд, указывая в мою сторону горлышком бутылки.

— Дочь Кита написала ту статью о нем.

Мое колено начинает трястись почти яростно. Я поднимаю глаза, сцепив руки перед ртом.

— К чему ты клонишь?

— Мне это кажется совпадением, и всё.

— О чем это вы? — переспрашивает Николас, переводя взгляд с одного из нас на другого.

Я едва заметно качаю головой. Николас не знает о нашем прошлом и о том, какую хуйню мы устроили с дочерью Кэмпбелла. Если честно, я удивлен, что она так и не заявила на нас.

Бровь Михаила поползла вверх, а я сужаю глаза.

— Это возможно, — говорит он, поднимая руки у головы, будто я могу в любую секунду взорваться. — Может, старик проникся чувствами к этой девочке.

— Она уже вряд ли девочка, не так ли? — я тянусь за пачкой сигарет, выдергиваю одну зубами и хватаю зажигалку. Мне требуется три попытки, чтобы чиркнуть.

Глубоко затягиваюсь, позволяя ядовитому дыму успокоить тревогу внутри меня. Я не особо верю в предчувствия, но у меня очень сильное ощущение, что должно случиться что-то пиздец как плохое. И я не могу от него избавиться, сколько бы пива ни выпил и в скольких женщинах ни побывал.

Николас извиняется, чтобы отлить.

Когда он уходит, Михаил наклоняется ко мне через стол, будто хочет поделиться секретом. Я тоже наклоняюсь, выпуская дым в сторону.

— Я знаю одного парня, который кое-кого знает.

— О чем ты?

— Молоденькие. Прямо как в старые добрые времена.

Я задыхаюсь от дыма, колотя себя кулаком в грудь.

— Серьезно?

— Серьезно. Как же я скучал по тому, чтобы их «объезжать», понимаешь? От одной мысли аж стояк появляется.

— Это плохая идея, — указываю я, хотя не могу игнорировать вспыхнувшее внутри возбуждение.

Михаил фыркает, сдавая карты.

— Ты в деле или нет?

Он говорит не об игре, но я все равно собираю карты, а на моих губах появляется улыбка.

— Да похуй, почему бы и нет.

— Увидимся на следующей неделе, — говорит Михаил, пока я натягиваю пальто. Я проиграл еще один раунд, но я слишком пьян, чтобы париться. Я пошатываюсь на месте, с трудом засовывая телефон в карман джинсов.

Николас тоже встает, он не и близко не так пьян, как я. По пути на кухню он хлопает меня по плечу.

В последний раз помахав рукой через плечо, я выхожу из гостиной. Прихожая плывет перед глазами, и я упираюсь рукой в ободранные обои. Сегодня я проиграл слишком много денег, пытаясь отыграться. Гребаный идиот. Я никогда не учусь.

Выйдя на улицу, я чувствую, как холодный воздух бьет меня по лицу, и это немного протрезвляет. Достаточно, чтобы пойти по тротуару более-менее прямо. Фонарей мало, и они стоят далеко друг от друга. Я прохожу мимо разукрашенных граффити многоквартирных домов с заколоченными окнами. Когда же наша жизнь пошла так по пизде? Когда покерные вечера по средам перестали быть просто забавой? Когда игра завладела моей жизнью?

— Постой.

Я оборачиваюсь на звук мужского голоса позади меня. Щурясь от снежинок, пытаюсь разглядеть его.

— Ты кто?

Он целится мне в лицо пистолетом и передергивает затвор с мрачной ухмылкой, обнажающей острые клыки.

— Давно не виделись, Дэвид.

Страх сжимает мне горло. Я уставился на оружие, медленно поднимая руки по бокам.

— Я думал, мы больше не встретимся, Хэммонд.

— Забавно. Арчер сказал то же самое. А теперь пошел. — Он делает нетерпеливый жест пистолетом, и в его низком голосе проскальзывают нотки раздражения. — Пошел!

Я поворачиваюсь и оглядываю пустую улицу.

— Куда, Хэммонд?

Сильный удар по голове заставляет мои ноги подкоситься, и накатывает тьма, увлекая меня на дно. Последнее, что я вижу, — размытый силуэт Хэммонда, склонившегося надо мной.

— Сладких снов. Скоро увидимся.

Каждая мышца в моем теле ноет, когда я медленно прихожу в себя. Мои глаза открываются, и я моргаю, заметив мужчину, сидящего в кресле напротив моей кровати. Мысли медленные и вязкие. Я пытаюсь тряхнуть головой, чтобы прочистить ее, но туман не рассеивается, цепляясь за края сознания.

Как, блять, я оказался дома? Я ведь дома, да?

Вытягиваю шею, оглядывая знакомую комнату. Что-то не так. Плечи болят.

Какого хуя? Мои запястья стянуты стяжками и привязаны к каркасу кровати. Я пытаюсь вырваться, но пальцы лишь покалывает в ответ.

Мужчина говорит, его неразборчивые слова то накатывают, то отступают. Я пытаюсь пошевелить ногами, но лодыжки тоже прикреплены к кровати.

Охватывает паника, и лоб покрывается холодным потом. Я перевожу взгляд обратно на мужчину, пытаясь понять, кто это.

Его голос медленно пробивается сквозь туман. Когда он снимает капюшон, мои глаза расширяются от узнавания.

Робби Хэммонд наклоняется вперед и упирается локтями в бедра. В его пальцах болтается нож. Он сжимает его крепче и направляет лезвие на меня, заставляя мое сердце бешено колотиться.

— С возвращением, соня. Я достаточно долго ждал, пока ты очухаешься.

Я пытаюсь говорить, но мой голос заглушается под клейкой лентой на губах. Какого черта он здесь? Что ему нужно?

— У тебя милый кот. — Нож скользит по воздуху, пока не указывает на кошачью лежанку в углу, где мирно спит мой рыжий полосатый кот. — Я хотел себе такого, когда был маленьким, но моей матери это не нравилось.

Я хмурюсь, когда он пожимает плечами, будто мы обсуждаем погоду.

— Говорила, что они ссут на трейлер.

Я моргаю, ноздри раздуваются. Мои глаза расширяются, когда он поднимается на ноги и нависает надо мной, его взгляд скользит вниз по всей длине моего голого тела.

Где, черт возьми, моя одежда?

Каждая мышца в моем теле напрягается, кроме тех, что учащают дыхание. Он проводит острым концом ножа вниз по моей груди и через напряженный живот. Возникает тупая боль, и по следу лезвия проступают капельки крови. Порез был не глубже царапины, но мое сердце колотится о ребра, а ледяной страх сжимает дыхательные пути. Я неровно дышу через нос, отчаянно пытаясь вырваться из стяжек.

— Я всегда любил кровь. Хочешь знать почему? — спрашивает Робби, постукивая обухом ножа по моему вялому члену, а затем холодно улыбается и подходит к ящику с инструментами у кресла.

Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть.

Это мой ящик с инструментами, который я хранил на кухне. Робби обыскал мою квартиру, пока я был без сознания.

— Я люблю кровь, потому что это единственное, что есть у всех нас и что делает нас равными. Неважно, кто ты. Богатый, бедный, еле сводящий концы с концами или владелец яхты. Мы все истекаем кровью. — Присев на корточки спиной ко мне, он открывает ящик. — Стоит отмести всю хуйню, и мы все истекаем красным.

Его плечи двигаются, пока он копается в содержимом. Рядом со мной мерцает лампа на прикроватной тумбочке, как это иногда бывает. Я снова дергаюсь в наручниках, но вскоре сдаюсь, когда боль пронзает запястья.

Робби смотрит на меня через плечо.

— Они все также одинаково кричат.

Он поднимается на ноги, и мои глаза расширяются. В его руке дрель. Какого хуя? Я бьюсь в истерике, дергаясь и крича под клейкой лентой.

Робби хватает пистолет с прикроватной тумбочки и целится мне в голову.

— Заткнись! — Приблизившись, он упирается им мне в висок. — Мы с тобой поговорим по душам. Но мы не сможем этого сделать, если твой мозг украсит эти стены, как какой-нибудь фантазийный арт-объект.

Тошнота сводит желудок спазмом. Я пытаюсь дышать ровно, но это бесполезно. Во мне пульсирует страх, непохожий на все, что я когда-либо чувствовал.

Робби кладет дрель рядом со мной, затем срывает клейкую ленту, заставляя меня вздрогнуть от внезапной боли. Его рука с пистолетом не дрогнула. Темный взгляд в его глазах — такой я раньше не видел. Того слабака, над которым мы издевались, больше нет, и эта версия Хэммонда — бездушная, пустая оболочка.

— Мне жаль, что мы сделали тогда. Это было неправильно, — быстро выпаливаю я.

Робби смотрит на меня с нечитаемым выражением лица, а затем, с каждой секундой, леденящий душу смех нарастает в его груди. Я вздрагиваю от того, насколько странно он звучит.

Он убирает пистолет от моего виска, чтобы вытереть слезы с глаз, его плечи трясутся от смеха.

— Думаешь, я на все это подписался потому, что ты вел себя как мудак в старшей школе? — Пистолет снова наведен прямо на мое лицо, и мое сердце уходит в пятки. — Попробуй еще раз, — говорит он почти соблазнительно, мурлыча слова, как ленивый кот.

— Я не знаю, ладно? — комок встает у меня в горле. — Откуда мне знать? Прошло, сколько? Лет двадцать с лишним?

Секунды растягиваются в минуты. Робби опускает пистолет и швыряет его на кресло позади себя, прежде чем взять дрель и обхватить пальцами рукоятку. Звук ее работы заставляет мое сердце бешено колотиться.

— Нет… — Я мотаю головой, ужас ползет по коже. Я рву стяжки. Я хочу уйти. Мне нужно уйти. Я не могу умереть так. Дрель снова жужжит, вращаясь все быстрее и быстрее, слишком быстро, чтобы сфокусироваться. Робби склоняет голову набок, а на его губах медленно появляется зловещая улыбка.

Он наслаждается этим моментом, впитывая его своими голубыми глазами, которые кажутся почти черными.

— Давай-ка проверим, не освежит ли это твою память.

Адреналин заливает меня, когда он подходит ближе и крепко хватает мою ногу чуть выше колена. Он упирается дрелью в мою коленную чашечку, его пальцы мертвой хваткой прижимают мою ногу к пружинящему матрасу.

— Ты уверен, что ничего не помнишь? Ничего не приходит на ум?

— П-пожалуйста, не н-надо. Что бы ты ни думал, что я сделал, давай о-обсудим это. — Я безудержно рыдаю, мой мочевой пузырь опорожняется, пропитывая матрас. — Не делай этого. — Мои мольбы будоражат тени в его холодном взгляде, он наклоняется, снова заклеивает мне рот лентой и похлопывает по щеке дважды.

Хватая мое бедро, он оставляет синяки на коже своей яростной хваткой. Затем, с последним усмехающимся покачиванием головы, будто я вызываю у него презрение за то, что обоссался, он нажимает на курок.

В колене взрывается огненная боль, и я издаю горловой, приглушенный крик, пытаясь вырваться из стяжек. Хриплый смешок Робби пробивается сквозь тошнотворный звук дрели, вгрызающейся глубоко в мою коленную чашечку. Плоть и кровь прилипают к сверлу, когда он вытаскивает его и дует на него, как на пистолет.

Я не могу мыслить сквозь ослепляющую боль, распространяющуюся по всей ноге, в то время как желудок сводят жестокие приступы тошноты. Меня вот-вот вырвет. Вот-вот, и я захлебнусь собственной рвотой. А взгляд чистого садизма в глазах Робби говорит мне, что это только начало.

Взглянув на свою ногу, я тяжело дышу, еще один рык пробивается из горла. Кровь пузырится из зияющей дыры в колене, окрашивая пропитанный мочой матрас.

Мое лицо искажается, и слезы текут ручьем. Мне так страшно.

Так чертовски беспомощно.

— Все еще нет ни малейшего понятия, почему ты здесь? — Робби хватает мою другую ногу и прижимает ее. — Хочешь сделать предположение?

Мои ноздри раздуваются, когда он подносит дрель к колену. Даже если бы я хотел предположить, я не могу с лентой на губах. Судя по блеску в его глазах, Робби знает это.

Он снова сверлит, его пальцы впиваются в мою дергающуюся ногу, пока я не кричу до хрипоты. Обжигающая боль пронзает кости. Лед и пламень. Он двигает дрелью внутрь и наружу, прежде чем вытащить ее и поднять, чтобы я увидел. Затем, пока мой рот наполняется вкусом рвоты, он швыряет дрель на матрас и засовывает палец в кровоточащую дыру.

Мои глаза закатываются, и меня сотрясают судороги, я захлебываюсь собственной блевотиной.

— Саванна Кэмпбелл. — Это прорычанное имя проплывает сквозь мое сознание, пока комната кружится.

Сорвав ленту и отдернув мою голову в сторону, насколько позволяют стяжки на запястьях и лодыжках, он вцепляется мне в волосы и держит на месте. Я блюю непереваренными кусочками моркови и колбасы, мой желудок болезненно сводит судорогой.

Вернувшись к ящику с инструментами, Робби приседает и копается в нем, пока я вдыхаю прерывистые вдохи сквозь разъедающую боль.

— Просто убей меня, — умоляю я, морщась и катаясь головой по промокшему от пота подушке. — Пожалуйста…

— Всему свое время. — Робби выпрямляется, поднимаясь на ноги. Я пытаюсь сфокусироваться на предмете в его руке, но у меня кружится голова, и я брежу от боли, не в силах сконцентрироваться ни на чем.

Я смутно осознаю, как Робби проводит рукой по контуру своего вставшего члена и похрустывает шеей, прежде чем схватить мою руку.

— Я нашел эту гильотину для сигар на кухне.

Я пытаюсь сглотнуть сквозь пересохшее горло, слабо кашляя. Холодный металл охватывает мой палец.

— Ты ведь любишь сигары и молоденьких девочек, да, Дэвид? Сколько лет было Саванне, когда вы по очереди с ней делили ложе? Шесть? Семь?

Я то проваливаюсь, то возвращаюсь в сознание, и Робби — не удовлетворенный, пока я не отключусь — хлопает меня по щеке, чтобы привести в чувство.

— Сколько ей было лет?

— Пять, — невнятно бормочу я, мой язык слишком толст для рта.

Обжигающая боль в коленях медленно превращается в глубокую, пульсирующую ломоту. Меня бросает в жар, пот струится с моей мертвенно-бледной кожи.

— Пять, — с отвращением и необузданным гневом в голосе повторяет Робби. — Знаешь… ничто не вызывает во мне такого желания убивать, как мысль о том, что вы причинили боль Саванне. Моей Саванне. Кто еще был причастен? Кит, Марк, ты, и кто еще? Назови имена.

— Пошел на хуй, — хриплю я, пока из коленей продолжают пузыриться кровь.

— Неверный ответ.

Щелк!